Я сидел в тени фигового дерева полукругом рядом с остальными учениками, день был тёплый, и воздух стоял густой, почти осязаемый на коже, в нём смешивались запахи цветов, сырой земли и чего то влажного, что приносил редкий ветерок из глубины зелени, откуда тянуло тяжёлой прохладой джунглей, и это дыхание приходило мягко, касалось лица и снова ускользало вдаль.
Дерево давало плотную, прохладную тень, и под его широкими листьями свет рассеивался, становился мягким, как будто сам приглушал себя, чтобы не нарушить покой.
Мы благоговейно слушали учителя, боясь пропустить хоть слово, хотя он говорил спокойно, без усилия, и его голос звучал так естественно, будто рождался из самого воздуха и был неотделим от всего вокруг. Он не спешит говорить, и в его молчании есть такая полнота, что слова уже не кажутся необходимыми, будто именно в этой тишине и заключено главное наставление.
Долина Ганга тянулась широкой равниной, где река неторопливо несла свои воды сквозь заросли тростника и редкие рощи, мимо селений из глины и соломы.
Говорили, что учитель Гаутама пришёл из этих мест, где земли Магадхи и Кошалы сходятся в открытом пространстве равнин, где по утрам воздух звенит от птичьих голосов, а к вечеру стихает, оставляя после себя только стрекот насекомых и редкие шаги на тропах, и там, среди той же травы, тех же деревьев и той же тёплой земли, он однажды увидел то, о чём теперь говорит нам.
И когда слушаешь его, кажется, что он не сообщает ничего нового, а лишь открывает то, что всегда было рядом, в этой земле, и не требует долгих объяснений.
Я смотрю на него, не отводя глаз, и каждый раз замечаю что то новое. Ему около пятидесяти, но в его теле нет тяжести, оно выносливое, привыкшее к долгим дорогам.
Лицо у него спокойное, с мягкими чертами, и в этом спокойствии нет пустоты, а есть собранность. Его волосы коротко острижены, и это делает его почти незаметным среди нас, если бы не то, как он себя держит. Его взгляд устойчивый, в нём нет напряжения, и когда он смотрит, кажется, что он видит больше, чем можно выразить словами, но не стремится это показать. На нём простая накидка выцветшего оранжевого цвета, сшитая из грубых лоскутов, накинутая через плечо.
Наш учитель слегка приподнимает голову, и мы замираем, вслушиваясь в его слова.
Почтенный Гаутама говорит, что жизнь не проходит ровно, что в ней есть напряжение, которое мы чувствуем в каждом желании, в каждом страхе, в каждом стремлении удержать то, что ускользает, и он не называет это тяжёлым словом «страданием», но мы узнаём это в себе, потому что каждый уже пережил это много раз.
