Заводская проходная выдыхала уставших людей порциями, словно сама была огромным механизмом, который только что закончил смену. Миша сидел на тёплом бетонном парапете и смотрел, как из тяжёлых стеклянных дверей один за другим выходят рабочие и инженеры.
Здесь пахло особенным образом — горячим асфальтом, металлической стружкой, табачным дымом и машинным маслом. Запах был густым, въедливым, и Мише он нравился. Это был запах настоящего взрослого мира: огромного, сложного, где люди управляют станками размером с дом и произносят такие веские, непонятные слова, как «допуск», «шпиндель» или «фрезеровка». Мише казалось, что за проходной начинается другая страна, и у этой страны есть свой язык. Папа этим языком владел свободно. А Миша только подбирал слова с земли, как блестящие железные обрезки, и складывал их в карман — для себя.
Отец появился в толпе не сразу. Он шёл, слегка ссутулившись, перекинув через плечо тяжёлую брезентовую сумку с инструментами и тормозком. Лицо у него было серое, отстранённое — такое бывает у людей, которые весь день разбирались с упрямой машиной, а теперь всё ещё мысленно перебирают детали.
Но, заметив Мишу на парапете, отец моргнул, будто стряхивая с себя заводской шум, и уголки его губ дрогнули.
— Привет, дежурный по встрече, — сказал он, подходя ближе.
Он протянул большую руку с тёмной смазкой, въевшейся в подушечки пальцев так глубоко, что её не брала никакая жёсткая щётка. Миша спрыгнул с парапета и крепко её пожал. Рука у отца была шершавой и тёплой.
— Долго ждёшь? — спросил отец, поправляя лямку сумки.
— Нет. Пятнадцать минут. А у вас там сирена гудела, я слышал. Что-то сломалось?
Они неторопливо пошли вдоль длинного кирпичного забора завода. Солнце уже садилось, заливая улицу густым оранжевым светом и растягивая их тени далеко вперёд.
— Ничего не сломалось, — отец вздохнул, вытирая лоб носовым платком. — Просто компрессор на третьем участке проверяли. Гудит так, что зубы ноют. Устал я сегодня, Мих. Смена тяжёлая.
Миша закивал, стараясь идти в такт с отцом. Ему очень хотелось спросить про компрессор, про чертежи, которые папа иногда приносил домой в плотном тубусе, про то, почему некоторые окна цехов светятся даже тогда, когда все уже ушли. Но он видел: папа ещё не до конца вернулся из своей другой страны. Взгляд у него всё ещё цеплялся за что-то невидимое — может быть, за тот самый компрессор, который продолжал гудеть где-то внутри его головы.
— Пап, а почему штангенциркуль так называется? — всё-таки не выдержал Миша. Слово было слишком красивым, чтобы его не спросить. Он подслушал его у одного из рабочих на проходной и берёг весь день.
