Глава 1. Девочка у края фьорда
Север. IX–X века.
В ночь, с которой по-настоящему началась её история, Эйя проснулась от тишины.
Отец после пяти лет болезни впервые не кашлял и не стонал во сне.
Она соскочила с лежанки. Холод утоптанной земли обжёг босые ступни. В очаге догорал последний красный уголь, и его слабого света едва хватало, чтобы различить запавшие щёки отца и губы, на которых не было дыхания.
— Папа…
Эйя прижала ухо к его груди. Сначала услышала только собственную кровь — тяжёлую, быструю, гремящую в висках. Потом где-то глубоко дрогнул один слабый удар.
Отец вдохнул резко, с болью, словно вернулся оттуда, где воздух уже не нужен.
Эйя поднесла к его губам деревянную чашу. Вода пролилась на подбородок: руки не слушались.
— Не бойся, доченька, — прошептал он.
— Я не боюсь.
Он посмотрел на неё внимательно. До болезни отец безошибочно отличал след волка от следа оленя, понимал погоду по запаху фьорда и видел ложь раньше, чем человек успевал договорить. Болезнь отняла у него силу, но не этот взгляд.
Эйя улыбнулась чуть шире, чем нужно.
Отец не стал разоблачать её. В этой маленькой дочерней лжи было больше любви, чем обмана: она хотела заслонить его от смерти, словно смерть могла не заметить человека за улыбкой ребёнка.
Эйя вытерла воду с его лица и только тогда увидела у лежанки шерстяную тряпицу с тёмным пятном подсохшей крови.
Она молча подложила в очаг последние тонкие ветки.
До рассвета оставалось несколько часов.
До весны — слишком много дней.
В ту минуту Эйя впервые поняла: можно любить человека всем сердцем и всё равно не иметь силы удержать его в мире.
Тогда она ещё не была Эйей Лунной, Матерью Братства и Хранительницей кристаллических хроник. Она была северной девушкой с потрескавшимися ладонями, в старой шерстяной накидке и именем, коротким, как дыхание на морозе. Старшие женщины связывали это имя с луной. Позднее в тайных записях появится другой перевод: «та, что слышит лунный свет».
Но пока Эйя слышала только дыхание больного отца, море под скалами и ветер, который зимой находил щели даже в самом крепком доме.
Это происходило на дальнем Севере в эпоху викингов, у фьорда в землях Люнгена. Там норвежские мореходы и предки саамов встречались, торговали, спорили и порой роднились. Северяне называли местных охотников и проводников финнами, хотя к современным финнам это имя отношения не имело. Здесь человек принадлежал не карте и не королю, а воде, звериным тропам, памяти рода и земле, которая позволяла ему пережить ещё одну зиму.
Поселение пряталось в долине между горами и морем. Низкие дома с дёрновыми крышами сливались с холмами; издалека были видны лишь тонкие нити дыма. Люди ловили треску и сельдь, сушили рыбу на ветру, охотились на лося и дикого оленя, собирали ягоды и травы. Нескольких приручённых оленей держали для дороги и тяжёлой поклажи, но больших стад, какие появятся через века, здесь ещё не знали.
