Осенняя ночь укутала деревню сырой темнотой. Дождь хлестал по окнам сплошной стеной — ни просвета, ни передышки. В такую непогоду добрый человек за порог не выйдет. А в дверь к Агафье и её дочери Насте постучали. Настойчиво. Глухо. Девушка откинула засов — и отшатнулась. На пороге стояла судьба. В прямом смысле. И выглядела она страшно.
Ветер задувал в щели, выл в трубе, но в избе было тепло. Из распахнутой печи вырывался оранжевый свет, плясал на бревенчатых стенах. В нос ударял горьковатый дух берёзовых дров, к которому примешивались остатки щей и свежий каравайный дух.
Настя расплела длинную косу, собираясь залезть на полати, как вдруг в дверь загрохотали — настойчиво, глухо.
— Кого это нелёгкая принесла в час полуночный? — проворчала из горницы мать, Агафья. — Поди взгляни, дочка.
Настя накинула на плечи шерстяной платок и шагнула в холодные сени. Едва отодвинула засов, как на пороге возникла женщина — сгорбленная, опирающаяся на корявую клюку. Серый плащ с капюшоном промок до нитки, вода текла по складкам ручьями, собираясь у ног в лужу.
— Вам чего, бабушка? — тихо спросила Настя.
— Пусти переночевать, милая. Выгнали меня из угла. Не к кому больше идти.
Внутри у девушки ёкнуло. Как же так — старую женщину, да в такую непогодь, на улицу? Жалость пересилила страх. Настя впустила гостью.
В избе Агафья уже зажгла лучину. Увидела вошедших, поклонилась:
— Проходи, матушка. Садись к столу, отведай хлеба-соли.
Старуха скинула промокший плащ. И обе хозяйки попятились. На лице, изрезанном глубокими морщинами, сиял всего один глаз. Глазницы на месте второго не было — только натянутая кожа да кривая ухмылка.
— Не пугайтесь, — прошамкала гостья, заметив их испуг. — Такой уродилась. Такой и век доживаю.
