Святочные сказы
Даха Тараторина
Зимний кот
Снег валил почитай третий день как. Окна изб замело доверху, редкие цепочки следов засыпало, едва те успевали вспахать целину, а сумеречную темень топили лишь жёлтые огоньки лучин.
Страшно!
Бабки сказывали, в такие-то дни и бродит меж полумёртвых деревень огромный вечно голодный кот. Каждая лапа его что телега, усищи - деревья вековые, хвостом махнёт - посыпятся с неба бледные звёзды. Ну да в эдакую метель и их не разглядишь.
Не дело покидать натопленную хату, не дело седлать коня да гнать в пургу сонную животину. Пропадёшь, сгинешь, растаешь в слепой темени, а по весне лишь косточки найдут в растаявшем сугробе!
Да куда деваться, коли нужда заставила?
Упрашивала Горлица Сокола избу не покидать, но как усидишь на месте, коли сына, первенца любимого, горячка одолела? День дитятко маялось, за ним второй. На третий вдарил батька кулаком по столу да ушёл в непогоду. Кабы не снег, за день бы обернулся: соседняя деревенька, где знахарь жил, недалече. Но нынче...
Оттого глубокой ночью сидела горлица под окошком, роняла горючие слёзы на вышитый передник да сучила нить дрожащими пальцами. Нить выходила худая: где тонка, где, напротив, пузата. Словом, беда одна, а не нить. Благо, не рвалась.
А сынок тяжело дышал в люльке, привешанной под потолком. Ужо и не плакал. Приснуть бы хоть на чуть, да нельзя: страшные тени бродят подле избы, завывают в унисон ветру. Ждут, чтобы погасли лучина да жиденький огонёк в печи. Караулят, чтобы сквозняком проползти меж половиц да задушить дитёнка своими хладными щупальцами.
Дровишки в устье: пш-ш, пш-ш.
Пурга по стенам: шкр-шкр.
И снег изредка: скр-р - и снова молчок.
Озябли у Горлицы ноженьки, занемели пальцы, голова сама собою склонилась на грудь. Безжалостная зима протиснулась меж затворённых ставней, погладила Горлицу по волосам. Те мигом покрылись инеем. А зима потянулась к люльке...
Горлица сидит, вьюгой убаюканная, не шелохнется! Одолел бы её беспробудный сон, да вдруг как царапнет кто-то по двери - ровно ножом шкрябнули! Горлица так и вскочила, а младенчик едва слышно захныкал.
Помстилось?
И наново - шкруп! А за ним писк.
Сон как рукой сняло, горлица от ужаса вся побелела. Схватила сразу три поленца, закинула в печь, едва огонь со страху не погасив. Метнулась к сыну, мокрой тряпицей утёрла потный лобик.
А по двери в третий раз: шкруп!
И снова верно плачет кто, просится впустить. Да так жалобно, что сердечко кровью обливается!
- Кто бы ни был на пороге, уходи прочь! - потребовала хозяйка, а у самой голос от ужаса отнимается.
