Анатолий Бедон
Стебовик
Марк привык к лесу. Для него это было не место, где можно потеряться, а старый знакомый, с которым он здоровался кивком, едва переступая границу, где асфальт сменялся ковром из хвои и прелых листьев. Он знал тут каждый поворот: вот тут тропа ныряет вниз, к ручью, который летом почти пересыхает, а весной бурлит так, что заглушает собственные мысли; вот тут поваленное дерево, через которое он прыгал ещё мальчишкой; вот тут, у трёх сосен, всегда пахло особенно остро – будто лес тут был чуть более настоящим, чем везде.
Но сегодня лес не узнавал его. Или это Марк перестал узнавать лес.
Он шёл по знакомым местам, но тропа вдруг просто… исчезла. Не оборвалась, не заросла, а именно исчезла, будто её стёрли резинкой. Деревья стояли слишком плотно, будто сдвинулись за одну минуту, чтобы перекрыть ему путь. Тени легли не туда, куда должны были ложиться в это время суток. Воздух стал густым, как сироп, и в нём витал странный запах – не просто хвоя и сырая земля, а что-то ещё, кислое, металлическое, будто проржавевший механизм оставили гнить в чаще.
Марк остановился, достал телефон. Экран мигнул и погас. Батарея была полной ещё десять минут назад. Он выругался шёпотом, как будто боялся, что лес услышит.
– Да ладно, – пробормотал Марк, и собственный голос прозвучал в этой тишине слишком громко, неестественно, как будто кто‑то чужой произнёс эту фразу за него.
Он сделал ещё несколько шагов, но уже не так уверенно. И тогда он услышал это.
Тихий, отчётливый хмык. Не из‑за спины, не откуда‑то сбоку, а будто отовсюду сразу. Как будто лес сам усмехнулся над ним.
Марк резко обернулся.
Между стволами, там, где секунду назад была только темнота, стояла фигура.
Зелёный скафандр. Тяжёлый, громоздкий, с толстыми сварными швами и мутными стёклами забрала шлема, будто из старого фильма, который Марк смотрел в детстве и потом долго не мог забыть. На поясе у фигуры болталась маленькая, до нелепости настоящая ёлка, привязанная грубой бечёвкой, словно трофей.
А за стеклом шлема был взгляд.
Не злой. Не голодный. Даже не особенно враждебный. Просто насмешливый. Такой спокойный, будто всё происходящее было для этого существа чем‑то вроде плохой шутки, которую он слышал уже тысячу раз и всё никак не мог перестать находить её забавной.
Из динамика шлема донеслось шипение, а затем металлический голос:
– Ну что, герой. Заблудился в трёх соснах?
Голос был сильно искажён, механический, но интонация угадывалась безошибочно: весёлое, почти добродушное презрение.
Марк попятился, поскользнулся на влажных листьях, едва не упал. Он хотел бы сказать что‑нибудь твёрдое, властное, что положено говорить, когда встречаешь в лесу странного человека в скафандре: «Кто ты такой? Что тебе нужно?» – но вместо этого выдавил:
