1.
Дмитрий Волков натянул поводья, и конь послушно встал у крайнего дома — покосившейся избы с выбитыми окнами. Позади, растянувшись длинной цепочкой, ехали Анастасия, Хмур, Алексей и полтора десятка бойцов. Следом тащились две телеги с припасами, а замыкала колонну третья — с запасными болтами и металлическими заготовками, что передал кузнец Кузьма, присовокупив напутствие: «Сломаешь — не говори, что у меня руки кривые».
— Дорогу не перепутаешь? — спросила Анастасия, подъезжая слева. Лицо её было белым, как февральский снег, но глаза смотрели твёрдо. Княжна Белозерская умела прятать усталость за прямой спиной и ровным голосом.
— Прямо до развилки, потом на северо-восток, — ответил Дмитрий. — Там болота, потом крепость. Хмур знает тропы.
Хмур молчал, как всегда. Сидел в седле, перекинув арбалет через плечо, и щурился в туман — серый, влажный, липнувший к лицу холодной плёнкой, насквозь пропахший прелой листвой.
Алексей держался позади. За неделю в столице он похудел, под глазами залегли тени, но челюсть сжимал так же упрямо. Пальцы, стиснувшие поводья, побелели. Дмитрий заметил это краем глаза, но промолчал. У брата была своя война — с самим собой, с чужими взглядами, с памятью о том, чего он натворил под действием чёрных рун. Лезть туда без приглашения — всё равно что будить спящего пса: может вильнуть хвостом, а может тяпнуть за руку.
Отряд тронулся.
Туман рассеивался медленно, нехотя, будто не хотел отпускать дорогу. По обе стороны тянулись поля, разгороженные низкими каменными оградами, поросшими мхом. Кое-где чернели пепелища — мятежники Вяземского жгли деревни даже здесь, в двух днях пути от столицы. В воздухе висел запах мокрой золы и тлеющей соломы.
— Император говорил, что север спокоен… — бросил Алексей, поравнявшись с братом.
— Император говорит то, что ему выгодно, — ответил Дмитрий, не оборачиваясь. — А выгодно ему то, что кладут ему в рот советники.
— Третьяков?
— В том числе и этот.
Разговор заглох, как затухает пламя под мокрым валежником.
К полудню туман сошёл окончательно, и Дмитрий скомандовал привал у ручья — узкого, говорливого, с ледяной до ломоты в зубах водой. Бойцы спешились и разминали затёкшие ноги. Двое, бывшие гвардейцы, без лишних слов принялись разводить костёр; остальные проверяли оружие и перекидывались вполголоса редкими фразами.
Дмитрий отошёл к старой берёзе, присел на корточки и вытащил флягу. Сделал глоток, потом ещё один. Вода была студёной, обожгла горло, потекла по пищеводу холодной змейкой.
И тут культя левой руки взорвалась болью.
