Глава 1: Девочка которая помнила свет
Моё первое воспоминание — не мамина грудь пахнущая молоком, не первый шаг и не крик, с которым врываются в этот мир обычные дети. Моё первое воспоминание — свет.Он лился откуда-то сверху, жёлто-белый, густой, как растопленный мёд, и проникал сквозь мои закрытые веки, окрашивая всё в тёплый оранжевый.
Я лежала на спине, и чьи-то руки держали меня — большие, тёплые, с длинными пальцами, пахнущие хлебом и молоком. Потом руки исчезли, свет померк, и я услышала голос. Не просто слова — настоящую музыку. Женщина пела надо мной, и в её пении было что-то древнее, как само время, и что-то хрупкое, как первый лёд на луже.
«Ты моя звёздочка, — шептала она, когда я уже открыла глаза и научилась различать лица. — Ты моя маленькая инопланетянка».
Я не понимала тогда, что значит «иноплан... ». Думала, так называют всех детей, которые родятся не в срок или с родинкой на щеке. Но уже в три года я заметила: другие дети плачут, когда падают. Заливаются горькими слезами, даже если разбили коленку не сильно. А я — нет.
Я падала с качелей, с лестницы, с горки, вставала, отряхивала коленки и удивлялась, почему воспитательница в детском саду смотрит на меня с таким ужасом.
— У неё что, нервные окончания не работают? — шепталась она с нянечкой, когда я в очередной раз спокойно поднялась после падения с турника.
— Может, она просто крепкая, — отвечала та, но в голосе слышалось сомнение.
Я не была крепкой. Просто была другой.В четыре года впервые взлетела над землёй. Мы гуляли в парке в тот роковой день, стояла поздняя весна, пахло сиренью и свежей травой. Мама толкала меня на качелях, и вдруг я почувствовала, как верёвки лопнули с тихим треском, а тело стало лёгким, как воздушный шарик, который отпустили на ярмарке.
Я не упала, повисла в воздухе — секунду, может, две, — и с высоты двух метров увидела мамино лицо. Оно было белым, как мел, глаза — огромными, и в них плескался ужас.
— Мамочка, прости, — прошептала я, когда гравитация вернулась и я рухнула в песок.
Я не ушиблась. Никогда не ушибалась. Но она заплакала, прижав меня к груди так сильно, что хрустнули рёбра. Я не понимала, почему мой дорогой сердцу человек рыдает навзрыд, ведь я цела. Поэтому просто обняла её за шею и пообещала больше не летать.
С тех пор я старалась быть как все. Не показывать, что могу часами смотреть на муравья и слышать его мысли — чёрно-белые, как старый телевизор, состоящие только из инстинктов. Не признаваться, что ночью вижу сны о других мирах — красном солнце, с тремя другими светилами и высокими людьми, чья кожа отливает закатом, когда странный и дикий мир уходит за горизонт. Не рассказывать, что иногда, когда я сержусь, в воздухе пахнет озоном, а волосы начинают светиться изнутри — слабым, золотистым свечением, которое гаснет, как только беру себя в руки.
