В ту ночь Лапидия задыхалась. Обычно каменистая пустыня не знала дождей — только сухой, обжигающий ветер, который нёс песок и мелкую бронзовую пыль, въедался в кожу и заставлял даже самых сильных магов прятаться в ущельях. Но в ту ночь небо над Глипторией разверзлось. Вода лилась стеной, как будто само мироздание оплакивало то, что должно было случиться до рассвета. Тени от бронзовых фонарей бешено плясали, словно их питала не магия, а чья-то первобытная агония. Руны «Защиты» на домах ремесленников светились слишком ярко, пульсировали в унисон с багровыми сполохами за тучами.
В доме Брандтов было жарко и душно. Воздух загустел, напитанный магией, которой не должно было существовать в этом мире.
Ингрид Брандт кричала уже четвёртый час. Её светлые, почти белые волосы прилипли к вискам, пальцы судорожно комкали простыни, а на губах выступила кровь: она кусала их, стараясь не разбудить соседей.
Но соседи не спали, в ту ночь не спал никто в Глиптории.
Позже Грегор, кузнец с соседней улицы, рассказывал, что воздух пах озоном и железом, как перед самой страшной грозой. Однако гром не гремел; над городом стояла тишина, тяжёлая и давящая, и от неё сжималось сердце.
— Ещё немного, Ингрид, — повторял Эрик Брандт.
Он стоял у изголовья и держал жену за руку. Его голос звучал глухо, но Ингрид слышала в нём страх. Ладонь мужа была шершавой, покрытой мозолями; от неё пахло бронзой, угольной пылью и потом — мастерской, домом, жизнью. Ингрид цеплялась за эту руку, как утопающий за обломок мачты.
— Что-то не так, — прошептала повитуха.
Фрея была старой женщиной с лицом, изрезанным морщинами, и мутными бельмами на глазах. Говорили, она приняла больше сотни детей по всей Лапидии; но сейчас её руки дрожали.
— Ребёнок не хочет выходить. А магия… — Она замолчала и прислушалась к чему-то, чего не слышали остальные. — Здесь чужая магия.
Эрик напрягся.
— Что значит «чужая»?
— Не знаю. — Фрея вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Она душит, и камни плачут.
За окном вспыхнула молния. На одно бесконечное мгновение тени на стенах замерли, будто их пригвоздило к побелке. Пламя свечей погасло, и дом Брандтов погрузился в звенящий полумрак. Единственным светом остались лиловые всполохи за окном.
Ингрид закричала в последний раз. Эрик побледнел и сжал её пальцы, Фрея застыла, не договорив молитву. И в этот миг — между одним ударом сердца и другим — мир изменился.
Ребёнок родился молча. Не закричал, не заплакал, даже не вздохнул. Девочка скользнула в руки повитухи и замерла. Фрея опустила взгляд и вскрикнула от ужаса.
