Снег шел всегда. Это был не тот снег, что рисуют в детских книжках – хлопьями, кружащимися в танце. Этот снег был упрямым и скучным. Он летел горизонтально, тонкой, неумолимой стружкой, и налипал на все, как серая корка. Как струп на ране мира.
Лев упирался коленом в ледяной выступ, цеплялся рукой за рамку солнечной панели и счищал скребком намерзшую массу. Сорок седьмая. Шестьсот одиннадцатая с начала месяца. Он не записывал, просто знал. Его тело вело этот счет само: плечо ныло с утра по-особенному, значит, перевалило за пятисотую. Внутри скафандра, пропахшего потом и пластиком, хрипел респиратор. Воздух был теплым и безвкусным, как вода, которую жуешь.
Внизу, в серой дымке, угадывались силуэты других Куполов. Сотни, может, тысячи. Они выглядели не как города, а как гигантские, полузасыпанные скорлупки, изрыгающие в небо слабый свет от прожекторов. На их поверхностях копошились такие же, как он, серые фигурки. Чистили. Вечная, бессмысленная гимнастика выживания. Иногда Лев представлял, что они не живые, а просто шестеренки в механизме, который обслуживает сам себя, забыв зачем.
Он провел скребком по стеклу последний раз, оставив прозрачную полосу. На секунду в ней отразилось его лицо – бледное, с темными кругами под глазами, с каплями пота на лбу, слипшимися с ледяной крошкой. Он выглядел как призрак. Как все здесь.
Внезапно его респиратор захрипел сильнее, выдох уперся в стекло маски, и на внутренней стороне, прямо перед глазами, расцвел иней. Красивый, паутинистый. Палец в толстой перчатке повиновался глупому импульсу раньше, чем мозг. Он провел по холодному стеклу. Не цифру. Не крест. Кривую линию. Потом еще одну ниже. Волну.
Он замер, смотря на этот детский рисунок. Сердце екнуло глупо и тревожно. И тут же, почти яростно, он провел по рисунку рукавом, стирая его в мутную влагу. Не мечтать. Мечты расходуют кислород. Это была не шутка, а статья из учебника по психогигиене.
Сигнал в наушниках – смена. Он отцепил карабин и начал спуск по обледенелой скобе на платформу шлюза. За ним, как погребальный саван, тянулась бесконечная белая равнина под небом цвета синяка.
История была самым бесполезным и самым обязательным предметом. Учитель Аркадий Петрович говорил монотонно, не глядя на учеников, уставившись в мерцающий экран с картой.
«Большая Вода пришла не как катастрофа, – бубнил он, – а как очищение. Старый мир прогнил от излишеств, от жажды обладания. Вода смыла эту ржавчину».
На экране анимация: синие волны накрывали зеленые континенты. Континенты исчезали. Карта увеличивалась, показывая сеть – тонкие белые линии, соединяющие крошечные точки.
