В то утро, как и во всякое другое, мир превосходно обходился без меня. Свет на сорок седьмом этаже разгорелся сам, ровно под мои глаза, кофе ждал у локтя — не горячее и не холоднее, чем я люблю, — а суточная сводка для прессы была написана, выправлена и расставлена запятыми лучше, чем я управился бы за неделю. От меня требовалось одно: коснуться поля подтверждения, чтобы корпорация записала, будто над текстом потрудился человек. Я коснулся. Платили за это отменно, и совесть моя по такому поводу помалкивала.
Должность мне устроил дядя — не из любви, а чтобы я не позорил фамилию безработицей в мире, где работы не осталось ни для кого. Я не возражал. Просиживать день на сорок седьмом этаже и заверять чужие запятые было ничем не хуже прочих способов провести бессмертие, отвешенное нам тут щедрой рукой. В нижнем ящике, под фальшивым дном, лежали блокнот и стальное перо — настоящие, бумажные, выменянные у старьёвщиков за неприличные деньги, — и в свободные часы, то есть почти всегда, я писал стихи. Не от великой муки. Просто выведенные рукой буквы, с кляксой и нажимом, оставались единственным, чего за меня ещё не делала машина.
Лидия Карловна появлялась между стеллажами в один и тот же час, будто и её выводили на экран по расписанию. Последняя живая редакторша корпорации, а может, и всей планеты; место при ней держали из вежливости, как держат кафедру при старом профессоре — до того дня, когда он уйдёт и её тихо упразднят. Под мышкой у неё, как обычно, торчал растрёпанный бульварный детектив: блюстительница двоеточий глотала эту макулатуру запоем и нисколько не смущалась.
— Опять тире, где просилось двоеточие, — сказала она, постучав ногтем по сводке. — Машина всё сообщает и ничего не обещает. Тебя это правда не злит?
— Меня давно ничто не злит, Лидия Карловна. Берегу себя.
— Себя он бережёт. — Она усмехнулась. — Тебе беречь себя ещё лет триста. А мне — две недели, и сдаю дела машине.
Сказано это было между делом, как про погоду, и я так же между делом пропустил это, не придав значения. Знал бы тогда, чего не расслышал.
— Снег принёс? — спросила она. Третий месяц она тянула из меня одну строчку про снег: тот, что переставал идти ещё в её молодости и какого никто моложе неё в городе уже не застал. Настоящий снег во всей башне помнила, кажется, она одна.
— Стоит колом, — сознался я. — Не идёт, хоть тресни.
— И не пойдёт, пока не поймёшь, про что она. — Лидия Карловна забрала блокнот, перечитала, вернула. — Ты думаешь, она про снег.
— А про что?
Она только улыбнулась. Читать меня молча и оставлять догадываться самому было её любимым занятием.
