Стрелка самописца дрожала в четвёртом знаке после запятой. Вадим Бережной, не отрывая взгляда от зеленоватого экрана осциллографа, медленно вращал верньер настройки. В цехе номер семь пахло нагретой канифолью, машинным маслом и пылью, осевшей на рёбрах чугунных радиаторов отопления. Этот запах — сложный, слоистый, почти живой — давно стал для него привычным, как воздух родительской квартиры в Ленинграде. Сегодня он задержался дольше обычного: новый оптический блок для гироскопической платформы упрямо не желал выдавать паспортную точность, и начальник цеха, хмурый дядька с прокуренными усами, махнул рукой — делай что хочешь, но к утру чтоб пеленг держал.
За высокими, забранными частой сеткой окнами стояла глухая октябрьская ночь. Такая ночь, когда небо цвета неотбеленного холста сливается с мокрым асфальтом заводского двора, и единственными источниками света остаются желтушные лампы дневного освещения под потолком цеха да зелёный глазок осциллографа, пульсирующий в такт дыханию. Бережной снял очки, протёр стёкла краем халата и снова водрузил их на переносицу. Мир приобрёл привычную резкость. За окнами — ничего, только собственное отражение в чёрном стекле: худощавый силуэт в белом халате поверх ватника, взлохмаченные волосы, близорукий прищур.
В цехе, кроме него, оставался только дежурный электрик Петрович, дремавший в своей каморке за шкафами с электроизмерительными приборами. Остальная смена ушла час назад, хлопнув тяжёлой железной дверью в конце коридора. Вадим любил это время — между двумя и четырьмя утра, когда завод, казалось, дышит особенно глубоко и мерно, как спящий великан. Гул трансформаторов, шипение пневматики, капанье конденсата из неплотно закрытого крана — все эти звуки складывались в успокаивающую симфонию работающего механизма. Механизма, который он понимал.
Стрелка самописца на мгновение замерла. Вадим затаил дыхание. Сейчас, если калибровка прошла успешно, кривая на ленте должна лечь ровной линией, отклоняясь не более чем на полмикрона. Ещё секунда. Ещё полсекунды. Игла дёрнулась, но как-то странно — не плавно, а судорожно, словно её ударило током. Он нахмурился. Такого быть не могло. Все цепи заземлены, питание стабилизировано, помехи исключены.
Лампы под потолком мигнули.
Это было едва заметное мерцание, на грани восприятия. Стеклянные трубки издали протяжный, высокий звон, похожий на комариный писк, усиленный многократно. И в тот же миг Вадим почувствовал, как температура в помещении упала. Не резко, не сквозняком из разбитого окна, а так, словно кто-то невидимый медленно вытягивал тепло из воздуха, оставляя взамен промозглую сырость осеннего подвала.
