Чайник засвистел от негодования, в нем накопилось столько энергии, что держаться уже не было сил. Пронзительный крик его носика долго оставался без внимания, пока, наконец, ленивый шелест мягких тапочек по полу не возвестил продолжающего надрываться чайника о том, что его мольбы услышаны.
Сняв свисток с носика, из которого тут же повалил пар облегчения и выключив газ, Максим посмотрел в окно. Там царил октябрь и дождь, барабаня по отливу, отстукивал ему предостережение от похода на улицу.
И сначала хмурое, заспанное лицо Максима внезапно осветилось улыбкой, растянув почти до предела тонкие, бледные губы. У него начался отпуск. И он мог позволить себе стоять у медленно остывающего чайника, сколько ему вздумается, и никто не мог ему помешать.
Но помешал собственный живот, угрожающе заурчав, и Максим потянулся к младшему брату стоявшего на плите чайника. Он был маленьким и пузатым, на белом керамическом боку красовался узор из цветов, названия которых Максим не знал, да и сомневался, что они не выдуманы. Насыпав в него свежей заварки и долив горячей воды, Максим открыл холодильник и понял, что кружку доставать ещё ой, как рано.
Освещаемый единственной несгоревшей лампочкой, на Максима грустно смотрел почерневший от времени кочан капусты. Он остался единственным обитателем этой тесной и холодной камеры. В надежде переведя взгляд на полку для яиц, Максима и тут ждало разочарование: яйца были, но нарисованные на пачке майонеза, изрядно похудевшей за полгода пребывания здесь.
Не выдержав тоскливого взгляда несъеденной и словно предвидевшей свой печальный конец капусты, Максим вздохнул и закрыл дверцу.
В хлебнице тоже было пусто, если не считать завтраком плохо накрытый черствеющий хлеб и парочку завалявшихся в углу кружочков печенья «Мария». Выглядели они аппетитно, но рисковать зубами Максим не стал, ведь он не помнил, покупал ли он его вообще.
Пожалев в очередной раз о переезде с родительской квартиры, Максим посмотрел в окно, надеясь, что пока он рассматривал пустые полки холодильника, дождь закончился. Но нет, осень продолжала рыдать, затянув небо свинцовым одеялом из облаков. Вдобавок усилился ветер, и Максим слышал его яростные завывания через решётку вентиляции.
Но желудку было все равно, он требовал завтрак, и снова вздохнув, Максим (или как его нежно называла мама — Сима), поплёлся в прихожую.
Зонта у него не было, но была непромокаемая куртка с капюшоном. Накинув его и завязав уже в квартире, Сима обулся и открыв входную дверь, вышел. Затем подъезд сотряс его раздраженный собственной глупостью вопль, и Максим зашёл обратно. Он забыл ключи.
