Крепостью они назвали заброшенную городскую котельную на самой окраине, где умирающий Петербург переходил в промерзшее поле. Без иронии. За три недели, что они здесь обитали, это стало и домом, и крепостью, и ловушкой одновременно.
Вадим отшвырнул пустой баллон от монтажной пены. Глухой лязг отозвался по бетону. Он вытер перчаткой пот со лба, хотя мороз стоял такой, что дыхание серебрилось инеем.
– Вроде готово, – хрипло произнес он, отступая на шаг и осматривая работу.
Дверь – тяжелый стальной прямоугольник, ведущий в небольшой тамбур, а оттуда – на волю, была завешена изнутри двумя снятыми с какого-то кабинета коврами. Щели по периметру Борис тщательно законопатил остатками пены. Работали молча, экономя силы. Слова были лишней тратой энергии, а ее и так не хватало.
Борис кивнул, прислонившись к холодной стене. Лицо старика, изборожденное морщинами, казалось вырезанным из старого дерева. Он тяжело дышал, пар вырывался изо рта частыми клубами.
– Тяжело дышать, – просто констатировал он. – Воздух тяжелый. Углекислота.
– Буржуйка жрет кислород, – отозвался Вадим, снимая промерзшие насквозь перчатки. – Надо будет щель в трубе оставить. Или чаще проветривать.
– Проветривать, – усмехнулся Борис беззвучно, уголок его рта дернулся. – Хорошая шутка.
Вадим не стал спорить. Проветривать означало открывать дверь и выпускать драгоценное тепло, на добычу которого уходили часы. Вечный компромисс: задохнуться или замерзнуть.
Он перевел взгляд вглубь помещения. Основной зал котельной был огромным, темным, с засыпанными снегом через разбитые где-то наверху окна пролетами. Они обжили лишь малую его часть – бывшую диспетчерскую, отгородив ее кусками фанеры и шифера. Там было чуть уютнее. Если это слово вообще можно было тут применять.
У слабого, чадящего огня в буржуйке сидела Катя. Она была закутана в несколько слоев одежды, поверх которых накинуто одеяло. На коленях у нее лежал потрепанный, промокший когда-то и теперь высохший жесткой коркой блокнот. В руке – карандаш, короткий, отточенный ножом. Она что-то писала. Ее лицо, освещенное снизу неровным пламенем, казалось сосредоточенным и отстраненным одновременно. Ученый в аду, продолжающий вести наблюдения.
Вадим подошел ближе, проверить, не надо ли подкинуть в печь одно из тех сырых, полугнилых поленьев, что они натаскали из развалин соседнего склада. Но Катя, не глядя на него, отрицательно мотнула головой.
– Хватит еще на двадцать минут, – сказала она тихо, голос хрипловатый от холода и долгого молчания. – Экономить надо.
Он кивнул, сел рядом на ящик из-под оборудования. Усталость навалилась тяжелой, теплой волной. Он закрыл глаза на секунду, и перед ними поплыли картины: снег, тоннель, лица, обвал, побег. Ясное, свинцовое небо над Невой и уходящие на юг вертолеты. Они на них не смотрели. Никто не смотрел.
