— Я в отпуске, — сообщил я листве.
Листва лежала у меня на лице, мокрая, прошлогодняя, плотная, как компресс, который забыли снять, и не ответила. Хоть кто-то в этом мире вёл себя прилично. Голос оказался чужим: ниже моего и с сипотцой, как у человека, который долго молчал на холоде. Я мотнул головой. Листва нехотя съехала на ухо.
Темноты не было. Было серо, мокро и низко: небо висело почти над самым лицом, как потолок в дешёвой ночлежке, и сыпало чем-то средним между снегом и водой, будто ни то ни другое не решалось взять на себя ответственность. Это среднее таяло у меня на щеках и стекало за воротник. Наст подо мной хрустел при каждом вдохе, словно кто-то внизу вёл учёт и ставил галочку.
Первым делом я провёл опись. Привычка мастерской: прежде чем браться за материал, посмотри, что тебе принесли. Принесли следующее. Лежу на спине. Под спиной вода. Над водой наст. На насте я. Слева прошлогодняя листва, если верить запаху, а запаху я привык верить больше, чем подмастерьям. Справа склон. Наверху, за склоном, что-то шуршит по мокрому: долгий ровный шорох, пауза, второй такой же. Звук был незнакомый. Так могла бы шуршать по мокрой коже очень большая змея, если бы змеи ходили по расписанию и никогда не сворачивали. Вслед за шорохом по кромке дороги проходит свет — белый, ровный, не похожий ни на факел, ни на фонарь, — и в канаву не заглядывает.
Что-то там, значит, ездит. А здесь канава.
Шорох проходил редко, всякий раз одинаковый, и ни разу не замедлился. Канава его не интересовала. Не интересовало его и то, что лежало в канаве. Нас с канавой это вполне устраивало: мы о нём тоже не беспокоились.
«Да откуда столько грязи», — подумал я.
Грязь была везде, но лучше всего она устроилась на лице: стянула кожу, забилась в угол рта и хрустела на зубах, как песок в плохо промытой ране. Состав я определил без малейшего желания: глина, речной песок, перепревший лист. Прекрасный грунт для огорода и отвратительный для лица. Я поднял руку, чтобы утереться. Рука поднялась не сразу, с той задержкой, с какой Гильдия обычно отвечала на мои жалобы, и оказалась молодой, широкой в кисти, с обкусанным ногтем на большом пальце.
Не моей.
Я вытер лицо рукавом. Рукав оказался в той же глине. Я попробовал второй, но второй придерживался того же мнения, что и первый, и в итоге грязь легла от виска до подбородка ровным слоем, без единого пропуска, как грунтовка, положенная прилежным, но бездарным учеником. Такую работу я не принимаю. Предъявить претензию, однако, было некому: исполнитель лежал здесь же и честно смотрел в небо.
