Утро в Джаспере, штат Аризона, начиналось с пения птиц и ритмичного гула просыпающейся жизни. В маленьком городке всё шло по кругу: колокола местной церкви отмеряли время, проезжавшие машины шелестели шинами по нагревающемуся асфальту, а на парковке у книжного магазина остановился пыльный пикап.
Шон, молодой продавец 24 лет, лениво перелистнул очередную страницу каталога. Тонкие пальцы вяло скользили по глянцевой бумаге. Светлые волосы растрепались, падали на лоб короткими прядями, и он раздражённо сдувал их.
Хлопок дверцы автомобиля. Это мистер Вильямс приехал за газетой. Сейчас откроется дверь, зазвенит колокольчик, грузный мужчина пройдет к стойке, возьмет Arizona Daily Sun, две шариковые ручки, заплатит точной суммой и уйдет не снимая солнечных очков.
Колокольчик зазвенел.
Шон поднял голову. Вильямс прошел мимо, оставил за собой запах дорогого одеколона и сигарного дыма. Газета, две ручки, двадцать долларов на стойку. Кивок вместо "спасибо". Тяжелые шаги к выходу.
Шон взглянул на часы. Через минуту зайдут сестры Генри, они вечно в одинаковых серых кардиганах, всегда недовольные, похоже, наш мир их разочаровал еще в прошлом веке. Купят кроссворд и будут обсуждать, что раньше было лучше.
Прошла минута. Потом еще одна.
Сестер не было.
Шон встал, потянулся и подошел к окну. На улице царила странная тишина, но не утренняя, сонная, а мертвая. Он выглянул наружу.
Мистер Вильямс стоял возле пикапа, рука застыла на ручке двери. Не открывал, не садился, а просто стоял. Через дорогу, на полпути к магазину, замерли сестры Генри. Одна подняла руку, указывала на витрину, вторая повернула голову, чтобы посмотреть.
Обе не двигались.
– Что за…
Шон вышел на улицу. Воздух был прохладнее, чем должен быть в это время года. Температура упала градусов на десять. Лето взяло выходной. Голубь на тротуаре замер в нелепой позе, одна лапа поднята, клюв приоткрыт. У рыбного магазина застыл статный ретривер.
Всё вокруг превратилось в музей восковых фигур.
Шон подошел к Вильямсу. Махнул рукой перед его лицом. Никакой реакции. Глаза открыты, грудь едва заметно поднимается, значит дышит. Но не моргает, не шевелится.
– Мистер Вильямс? Эй! Вы меня слышите?
Тишина.
Шон отступил на шаг, потом еще на один. Сердце колотилось. Ладони вспотели. Во рту пересохло. Он огляделся: пустая улица, застывшие люди, безмолвный город.
Только он один мог двигаться.
– Какого черта здесь происходит?..
Что-то пошло не так. Очень не так.
