***
Утро началось с обмана. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь занавеску, падал прямо на лицо Одина. Он проснулся от знакомого запаха – оладьев и маминых духов. В доме пахло уютом и безопасностью.
«Сынок, подъём!» – голос Арины прозвучал из кухни, как обычно, громко, жизнерадостно. Но когда Один спустился вниз, он сразу почувствовал фальшь. Его мама, неуёмная и искренняя Арина, сегодня двигалась как-то слишком суетливо. Улыбка на её лице была натянутой, а в глазах, которые обычно смеялись, таилась тревога, тщательно замаскированная.
«Ма, всё нормально?» – спросил Один, отодвигая тарелку. «Да что может быть? Всё прекрасно! – она слишком быстро махнула рукой, отвернулась к плите. – Ешь, а то в школу опоздаешь, боец мой».
Он почувствовал холодок под ложечкой. Она его так называла, когда волновалась. Он попытался выведать ещё, но Арина отмахнулась, прикрывшись шумом воды и грохотом посуды. Её решительность сегодня была направлена не на дела, а на то, чтобы скрыть что-то от него. Это его задело. Если мама, его скала, дрожит – значит, в мире что-то не так.
На пороге школы привычная тяжесть осела на его плечи. Он расправил спину, втянул живот, позволил лицу принять привычное, слегка надменное выражение – притворную жёсткость. Его страх и стыд спрятались глубоко внутрь. Он стал «Одином» – тем парнем, с которым лучше не связываться.
На перемене он стоял с парой таких же «крутых» у столовой. Кто-то сунул ему сигарету. Один взял её, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. Закурил, затянулся – горький, едкий дым обжёг горло, вызвав спазм. Он сдержал кашель, лишь слегка поморщившись, изобразив перфекционизм в этом грязном ритуале. Внутри же его било в колокола: ты не такой, ты боишься, они сейчас увидят, что ты слабый. Когда к их группе подошёл старшеклассник с недружелюбным видом, Один почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Конфликт? Драка? Он не готов. Его трусливость закричала внутри, но на лице осталась лишь холодная маска безразличия. К счастью, всё обошлось словами. Он выдохнул, когда тот отошёл, чувствуя не облегчение, а стыд от своего страха.
Дома дверь захлопнулась, отгородив его от мира. Он сбросил куртку, и с его плеч будто свалилась невидимая, свинцовая мантия. Маска альфа-самца растаяла, оставив после себя усталого, растерянного подростка. Он просто сидел на кровати, глядя в стену, давая своей адаптивности переключиться с режима «угроза» на режим «отдых». Вечером он собрал старый этюдник – холст, краски. Хотел запечатлеть надвигающуюся, тяжёлую серость туч. В этом был свой перфекционизм – поймать оттенок тоски.
