Глава первая: Семь тысяч метров под сном
Тишина на дне мира – понятие относительное. Это не та тишина, что царит в заснеженном лесу или в пустой библиотеке. Это гнетущий, плотный гул, состоящий из скрипа корпуса под чудовищным давлением, мерного биения систем регенерации, едва уловимого шума циркуляции воды за иллюминатором. Звуки, ставшие фоном, кровью и пульсом одинокой станции «Прометей», вмерзшей, вернее, вдавленной в илистое дно Марианской впадины, на отметке семь тысяч метров.
Алексей Волков, старший оператор «Прометея», не слышал этого гула уже давно. Он его чувствовал кожей, позвонками, коренными зубами. Это был его природный ритм, заменивший биение сердца. Семьдесят восьмые сутки вахты. До конца экспедиции, до подъема на поверхность, где ждал теплый ветер, запах цитрусовых от жены Ольги и смех дочери, оставалось четырнадцать дней. Четырнадцать дней – ничто в сравнении с уже отбытым сроком, но сейчас они казались вечностью.
Он сидел в главном контрольном модуле, купаясь в холодном синем свете множества экранов. На одном покадрово шла запись биолюминесцентного осьминога, сделанная днем внешними камерами. На другом – телеметрия всех систем станции, зеленые строки, свидетельствующие, что «Прометей» жив и здоров. Третий экран был пуст, ожидая команды. Алексей потянулся, кости хрустнули скучной, привычной музыкой. Он взглянул на фото, примагниченное к панели: они с Олей на ялтинской набережной, солнце, смех, бесконечное синее небо над головой. Здесь, за иллюминатором, было синее вечно. Но синее бездна, бездна бездонная и равнодушная.
«Прометей» был не просто обитаемым модулем. Это была научно-исследовательская крепость, ушат из титана и сверхпрочных сплавов, способный выдержать давление в семьсот атмосфер. Его миссия – мониторинг сейсмической активности, изучение ультраабиссальной фауны, тонкие эксперименты в условиях, недостижимых на поверхности. И еще одна, не афишируемая широко задача – прослушивание. Глубины океана – идеальная акустическая среда, и «Прометей» был ухом, прислушивающимся к шепоту планеты и, возможно, к чему-то еще.
Алексей перевел взгляд на главный гидроакустический монитор. Дисплей, разделенный на секторы частот, был спокоен. Зеленые, желтые, изредка оранжевые всплески – песни китов за тысячу миль, треск ракообразных поблизости, далекие, приглушенные толщей воды шумы судовых винтов на поверхности. Все как обычно. Рутина, прошитая в нейронах.
Он собирался заварить очередной пакетик терпкого, безвкусного кофе, когда на краю экрана, в крайне низкочастотном диапазоне, куда обычно забирались лишь геологические помехи от сдвигов тектонических плит, дрогнула тонкая полоска. Один раз. Алексея дернуло. Он замер, кофе забыто. Низкочастотный массив был его детищем, сложным фильтром, отсекающим все известные шумы. Он должен был быть чистым, как стерильная операционная.
