Часть первая. Охотник за тем, чего нет
Меня назвали Синтаксисом по недоразумению.
В тот день я прошёл по клавиатуре ноутбука и случайно превратил деловое письмо в нечто значительно более выразительное. Вместо фразы «согласуем условия поставки» на экране появилось:
«согласуем условия поставкиииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииии»
В конце стояла точка. Её я поставил хвостом.
Мой человек долго смотрел на результат, потом на меня и сказал:
— У тебя своеобразное представление о синтаксисе.
Так я получил имя.
По-моему, это было несправедливо. Синтаксис в письме как раз сохранился. Пострадала главным образом умеренность, а за неё отвечал вовсе не я.
Впрочем, имя мне понравилось. Оно звучало достаточно солидно для котёнка, который весил меньше пакета гречки и однажды испугался собственного чиха. Кроме того, в нём слышалось обещание чего-то важного, хотя тогда я ещё не понимал чего именно.
Я вообще многого не понимал.
Например, почему люди так плохо видят вещи, находящиеся прямо перед ними, зато с удовольствием разглядывают то, чего нет.
Мой человек мог сорок минут искать очки, которые лежали у него на голове, а затем два часа рассуждать о том, что начальник «определённо что-то задумал». Очки существовали. Задум начальника — не факт. Но внимание распределялось почему-то наоборот.
С моей точки зрения, это было удивительно.
Впрочем, люди вообще устроены так, будто их собирали в спешке, а инструкцию положили в другую коробку.
Я же с самого детства интересовался тем, на что никто не обращал внимания.
Не мышами. Мыши были слишком очевидны.
Мне купили серую игрушку с розовыми ушами, набитую чем-то пахнущим аптекой и унижением. Её дёргали за верёвочку перед моим носом, ожидая проявления древнего охотничьего инстинкта.
Я смотрел на игрушку. Потом на руку, державшую верёвочку. Потом на тень руки, которая каждый раз начинала движение чуть раньше самой руки.
Вот тень была интересной.
Она знала.
Не всё, конечно. Я не приписываю теням излишней образованности. Но она словно заранее чувствовала, куда двинется человек, ещё до того, как это решали плечо, локоть и пальцы.
Я пытался её поймать.
Игрушечная мышь лежала рядом и выглядела оскорблённой.
— Он какой-то странный, — сказала женщина, которая часто приходила к нам по вечерам.
Она приносила пироги, оставляла на стуле пальто и говорила моему человеку, что он слишком много работает. Он отвечал, что работает нормально. После этого они обычно спорили минут двадцать, хотя оба были согласны, что он работает слишком много.
— Он ещё маленький, — защищал меня человек.
