Пролог
По колено в грязи. Вокруг тела. Свои, чужие. Разницы больше нет.
Дождь прошёл на рассвете, смешал землю с кровью. Под ногами хлюпает что-то тёмное, густое, ещё тёплое там, где не остыло. Сапог ушёл по щиколотку. Не вытащил. Стоял.
Внизу, в городе, гремел салют. Огни взлетали над крышами, отражались в реке. Снизу доносился гул толпы. Радостный. Пьяный. Живой. А здесь, на холме, пахло смертью.
Запах въелся в горло. Железо. Гниль. Что-то сладковатое. Такой запах бывает после боя, но этот гуще. Лежит на языке, как соль. Не смывается.
Рука по лицу - кровь. Чужая. Чья - не помнил. Сколько их - тоже.
Пальцы дрожали. Не от холода. Холод уже не чувствовался. Будто отключили ту часть тела, которая должна бояться, мёрзнуть, кричать. Осталась только грязь. Тела. Салют вдалеке - для кого-то праздник.
Ветер нёс с холма запах гари. Догорал факел, воткнутый в землю тем, кто уже не встанет его вытащить.
Огляделся. Склон - не склон. Гора из рук, ног, лиц, повёрнутых в разные стороны. Будто не хоронили, а бросили. Кто-то ещё смотрел в небо. Небо было пустым. Серым. Безразличным.
Никого не осталось. Только это и знал.
Салют внизу взорвался снова. Золотой. Огромный. Отразился в сотне мёртвых глаз на этом холме.
Сел прямо в грязь. Сил стоять не было. Сил идти вниз, к свету, к живым - тоже.
Полгода назад я не знал, что такое война.
Но тогда, полгода назад, я не знал, что такое война.
Я стоял у ворот академии «Стальной Венец» и сжимал в кармане мешочек с медяками. Сто штук. Целая корова. Моё будущее.
Мешочек был маленький, кожаный, сшитый матерью ещё до её смерти. Нитка на шве потемнела от того, сколько раз я перекладывал монеты, пересчитывая. Сто раз считал по дороге. Сто раз выходило одно и то же число.
Отец был солдатом. Командовал взводом, когда мне было четыре. Он спас князя Болотного. Тот пообещал: меня возьмут учиться в лучшую академию. Через год отец погиб. Потом и вся родня, от голода и болезней.
Я помнил отца плохо. Помнил запах кожаной портупеи, тяжёлую руку на плече, голос, низкий, спокойный, будто он никогда никуда не торопился. Остальное стёрлось. Мать умерла следующей зимой. Потом дед. Потом младший брат, которого я даже толком не успел узнать.
Мне шестнадцать. Я один.
И я стоял у ворот с мешочком монет, собранных всем селом.
Село собирало их месяц. Кто-то отдавал последнее. Староста сказал тогда: возвращайся человеком, Брут, не позорь ни отца, ни нас. Я запомнил это на всю дорогу, три дня пешком, потом на телеге, потом снова пешком.
Ворота были высокие, кованые, с гербом королевства наверху, два скрещённых меча под короной. Такие ворота не строят для крестьян.
