Человечество не учится на ошибках. Оно просто находит новые способы совершать старые грехи.
Двадцать лет назад небеса разверзлись. Это был не катарсис, не очищающий огонь, а последний, тошный акт самоуничтожения. Люди не просто бомбили города, они травили землю, отравляли воду, заражали саму память о будущем. Ядерные грибы, удушающие облака нервнопаралитических газов, «грязные» бомбы, рассыпавшие по ветру радиоактивную пыль – всё смешалось в одном чудовищном коктейле, который должен был стать последним напитком человечества.
Спасением должно было стать метро. Но первые годы в подземелье были похожи не на спасение, а на погребение заживо. Ад начался не с мутантов, а с людей. С драки за последнюю банку тушёнки, за глоток чистой воды, за место у генератора, дающего тепло. Дни смешались с ночами в одно сплошное, наполненное криками, плачем и выстрелами, время. Они умирали от радиации, которую принесли на одежде, от неизвестных вирусов, от старых болезней, вернувшихся в мир без антибиотиков. Они умирали друг от друга. И самое страшное – они привыкли. Привыкли к тесноте, к вечному страху, к тому, что человек рядом за кусок личинки «царь-белка» перережет тебе глотку.
Прошли годы. Паника сменилась оцепенением, а оцепенение – медленным, ползучим распадом. Метро не стало новым домом. Оно стало гигантским склепом, где цивилизация разлагалась, как неубранный труп. Воздух пропитался запахом ржавчины, грибка и вечного гниения. На смену общему хаосу пришли новые порядки: одни стали бандитами, другие – их жертвами, третьи – фанатиками, начавшими поклоняться тому самому уродству, что породила война. Появились «Шрамы Химеры» – мутации, коверкающие плоть, делая тела людей живым напоминанием о их грехах.
И в этом аду, на станции Царицыно, рос мальчик по имени Алексей.
Его детство было окрашено в цвет ядовитой зелени, что просачивалась сквозь щели в своде. Он не играл в солдатиков – он учился распознавать шепот химической тревоги. Он не слушал сказки на ночь – он засыпал под монотонный гул вентиляции, пытающейся отфильтровать отравленный воздух. Его первая игрушка – гильза от патрона. Его первый рисунок – чёрный туннель с крошечной точкой света вдали.
С двенадцати лет его жизнь свелась к личиночным фермам. Там, в сырых залах, пахнущих сладковатой гнилью, он часами копался в шевелящейся массе, отделяя «здоровых» личинок от больных. Этот труд был не для крепких мышц – он для крепких нервов. Он учил терпению. Молчанию. Смирению перед отвратительной необходимостью. Иногда, в редкие тихие минуты, мать рассказывала ему о другом мире. О синем небе, о настоящем солнце, что греет кожу, а не обжигает её радиацией. Для Алексея это звучало как самая невероятная сказка.
