Однажды слесарь по имени Никифор Никифорович утром, в 7.00 по барнаульскому времени, сидя у себя за казенным рабочим столом обнаружил у себя какую-то маленькую красную ниточку. И вскрикнул:
— Дура! Мешаешь мне работать!
Он попытался вырвать ее, как всякий порядочный человек, который порядочно исполняет свою работу, но ниточка застряла, вьелась в кожу, и оказалось на редкость «пакосной сукой».
— Безобразие, безобразие.
Приговаривал Никифор Никифорович, берясь за канцелярский нож.
— Не по стандарту ведь все! Не по ГОСТу!
Он резко вспомнил, что начальник велел ему отчитываться по любому происшествию, поэтому на всякий случай решил сначала исследовать это «дело» и не «рубить сук, на котором сидишь».
А сук оказался довольно симпатичный. Из шкафа, по ту сторону «нитевой заварухи» вывалилась женщина, лет 50, в весьма ярком платьице, такой горошек…У нее тоже была эта красная ниточка. Видимо, они были как-то связаны. Но зачем?
Ни каких женщин в казенной квартире Никифора Никифоровича прописано не было, ибо сам Бог — директор ООО завода слесаро- монтажного инструмента Павел Иваныч не возымел интереса к надлежащему женскому вопросу.
Тем временем женщина не расстраивалась. Она удобно заняла кресло и весело припевала:
— Сколько здесь работы! Одного года будет мало. Нужно вот это переставить и еще вот это. А то мне цветы не куда поставить. Какая убогая скучная квартира! Все какие-то гвоздики, молоточки да всякая убогая чушь!
И она разметала газеты на столе, которые служили клиенткой от опилок железа и другого сора, который неизбежно появляется от слесарской работы.
— Что вы делаете! Это все нужное!
— Ах, нужное?
Растроенное щебетала женщина, когда раскладывала свои платья на диван для клиентов.
— Это красное. Это синее. А это в цветочек, как я люблю.
— Да прекратите вы! Наводите здесь свои порядки? На каком основании вы поселились в моем шкафу?
Тишина оглушила стены. Наконец-то! Он воспользуется ситуацией и возымеет верх.
Нож чиркнул, (отрезал ниточку) и все, что связано было с милой красной ниточкой провалилось куда-то в пустоту. Как будто и не было глупого нежного горшка, неловких рук, цветов, которые совсем не к месту и бесконечно ярко алого платья — как сама любовь, как жизнь.
Звук потух. Квартира осиротела.
Никифор Никифорович попробовал вернуться к работе, но понял, что что то изменилось. И мысли слишком хорошо складывались, и железо было словно литое, и нож уж больно хорошо резал — все равно, что дремал. Весь мир погрузился в тяжелый болотный сон.
