Сапоги из Флоренции и туфельки из Киото
или Повесть о том, как балерина перестала танцевать
Глава 1. В которой появляется женщина, не умеющая стоять на месте
Флоренция в конце сентября пахнет двумя вещами: подмёрзшим виноградом и чужими деньгами. Первое — от виноградников, что лепятся по холмам за городом, словно пьяные гости, которым не хватило места за столом. Второе — от туристов, что текут по узким улицам густым, сладковатым потоком, оставляя за собой обрывки карт и шелест купюр.
На виа деи Серви, в доме номер двадцать четыре — если вы умеете считать дома во Флоренции, где нумерация живет своей, ни от кого не зависящей жизнью, — располагалась мастерская. Снаружи она ничем не отличалась от сотен других: ставни цвета выцветшей шалфея, дверной молоток в виде головы льва, стёртой от прикосновений до состояния неразличимого существа. Внутри же — а внутри всё было иначе.
Сэм Гарднер, мастер по изготовлению пуантов, держал мастерскую, которая скорее походила на алтарь, чем на ремесленное заведение. Стены были обиты белым полотном — для того, чтобы видеть, как ложится свет на будущую туфлю. Полки из тёмного ореха несли на себе коробки с лентами, катушки с нитями, мешочки с клеем и банки с чем-то, что Сэм называл «секретным ингредиентом», но что на самом деле было просто очень хорошей мукой для пасты, поскольку Сэм, как всякий уважающий себя человек, живущий во Флоренции, считал, что макароны лечат больше болезней, чем медицина.
В центре стояла колода — пень от вишнёвого дерева, привезённого из Тосканы, — и на ней покоилась последняя пара пуантов, ещё тёплых, ещё пахнущих клеем и розовым атласом.
Сэм был человеком крупным, что для мастера пуантов казалось неуместным. Его руки — ладони как сковороды, пальцы как сардельки — должны были, по всем законам здравого смысла, ломать хрупкие конструкции из картона, ткани и клея. Но Сэм обладал даром, который не объясняется ни законами физики, ни законами здравого смысла: его пальцы чувствовали материал так, как слепой чувствует шрифт Брайля. Он мог сказать, где туфля жмёт, не прикасаясь к ноге. Мог определить, где баланс сместился на полмиллиметра, просто подержав пуант на ладони.
Это, конечно, не было магией. Это было хуже. Это было призванием.
В то утро, когда всё началось — а началось оно именно утром, в четверг, около одиннадцати, если вам так важно знать время, — Сэм сидел на табурете у окна и срезал лишний атлас с носка пуанта. Лезвие двигалось так, будто резало не ткань, а масло. Солнце билось в стекло, и пылинки кружились в луче, как балерины в фарфоровой шкатулке.
