Золотой дождь над Холмсом-на-Холме
Глава первая, в которой появляется туман, а вместе с ним — дело
В Англии туман никогда не бывает просто туманом. Он всегда означает что-то ещё — если не кражу со взломом, то хотя бы опоздание поезда. В тот день, когда Фауст впервые увидел поместье Блэквуд-Холл, туман был особенным: густым, как шерсть старого кота, и пахнущим мокрым камнем, торфом и чем-то неуловимо сладким — то ли жжёным сахаром, то ли старыми воспоминаниями.
Фауст вышел из такси, поправил воротник пальто и некоторое время стоял, глядя на дом. Дом был уродлив и великолепен одновременно — кирпич, растрескавшийся от времени, как старая эмаль на любимой кружке, башенки, которые торчали из крыши, как уши насторожившегося терьера, и плющ, который, казалось, был не украшением, а единственной причиной, по которой стена до сих пор не рухнула.
— Ну, — сказал Фауст сам себе, потому что Нори ещё не подошла, — вот и я тут.
Он говорил такие вещи, когда волновался. Говорить с самим собой было его маленькой слабостью, и он её прекрасно знал, и даже находил в ней что-то трогательное — будто внутри него жил ещё один человек, который его не судил.
Дело было простым и оттого раздражающим. Семья Блэквудов — а как же, Блэквуды, одни из тех Блэквудов, чьё имя в этих краях произносили с тем особенным выражением, с которым произносят названия породистых собак — обнаружили утром, что из их домашней сокровищницы пропала коллекция золотых украшений. Не вся, разумеется, а только самое ценное: викторианское ожерелье с гранатами, пара браслетов работы Чивелла, золотой гребень с черепаховой вставкой и — что особенно огорчало леди Блэквуд — обручальное кольцо её покойной матери, тонкое, с гравировкой «Пока смерть не разлучит», которое было не столько дорого, сколько безвозвратно.
Полиция прибыла, осмотрела, развела руками. Замки не тронуты. Стёкла целы. Садовник ничего не видел. Горничная тоже. Повар тоже. Конюх — а тут ещё был и конюх, потому что Блэквуды держали двух лошадей скорее по привычке, чем из нужды — тоже не видел. Словно кто-то взял и прошёл сквозь стены, как привидение, что в Англии, вообще-то, не редкость, но обычно привидения не интересуются ювелирными изделиями.
И тогда вызвали Фауста.
Фауст не был из тех детективов, которые носят клетчатые кепки и курят трубку. Он был из тех, кто носит длинное серое пальто с потёртым воротником, пьёт слишком крепкий чай и имеет привычку задавать вопросы, которые поначалу кажутся бессмысленными, а потом оказываются единственными, которые имели значение. Его звали странно — Фауст, — и он сам не знал, было ли это имя данное или выбранное, и давно перестал об этом думать. В крайнем случае, думал он, имя — это просто ярлык, который вешают на банку, чтобы знать, что внутри. А внутри него было примерно следующее: сорок два года, разведен, одна дочь, которую он видел по воскресеньям, привычка засыпать с книгой и просыпаться с ней на полу, и невероятное, почти болезненное упорство, с которым он доводил каждое дело до конца.
