Пролог. Осколок ночи, упавший в Чашу утра.
Карты великих империй не отмечали эту точку в космосе. Анналы героев не упоминали его имени. История, уставшая от грохота битв, прилегла отдохнуть здесь, на краю галактики «Плачущая Арфа», и превратилась в тишину. Это был не покой забвения, а тишина глубокого вдоха перед новым словом. В этой тишине, внутри астероида, похожего на треснувшую глиняную чашу, жил Лейон.
Он не был принцем. Он был Садовником.
Астероид, его дом и его тюрьма, назывался «Чашей Утра» – ирония, которую Лейон ценил, ибо утра здесь не было. Лишь вечный, благословенный сумрак, пронизанный тусклым сиянием светящегося мха, росшего по трещинам. Воздух (если можно так назвать смесь древних газов, удерживаемых полем хрупкой гравитации) был прохладен, влажен и пах озоном, пылью и чем-то неуловимо сладким – запахом самой памяти. Здесь было тихо, но тишина эта была сложной, многослойной: в ней слышался едва уловимый гул самой ткани пространства, поскрипывание остывающей породы, тихий, похожий на вздохи, шелест его питомцев.
Но сады его были не из роз или тюльпанов. Его садами были сны. Заблудившиеся, не рожденные, отпрянувшие от сознания сны разумных существ со всей Галактики. Они оседали на его астероид серебристой пылью, прибиваемой незримыми течениями космического ветра, и прорастали в вечном полумраке хрупкими, полупрозрачными ростками. Каждый был уникален. Одни светились тихим грустным светом, мерцающим, как светлячок в тумане: это были неосуществленные мечты, и их свет был теплым, но с примесью щемящей горечи. Другие шелестели неслышным страхом, заставляя воздух вокруг вибрировать ледяной дрожью: кошмары, от которых бежали их владельцы, принимая форму колючих, темных кустов с листьями, похожими на засохшие слезы. Третьи звенели, как колокольчики, отзываясь едва слышным перезвоном на проходящую мимо комету: детские сны о полете, невесомые и воздушные, похожие на одуванчики из хрусталя.
Работа Лейона заключалась в уходе, в сортировке, а иногда – в осторожной прививке. Он мог аккуратно привить крохотный отросток надежды, сорванный с яркого стебля мечты о простом счастье, к корню страшного сна, чтобы тот, кому он снился, проснулся не в холодном поту, а с облегчением и смутным, но добрым чувством. Он поливал сны лунной росой, собранной с хвостов пролетающих комет – алмазными каплями, полными звёздного холода и чистоты, и подрезал их разросшиеся, удушающие сами себя фантазии острым серпом, выточенным из обломка нейтронной звезды. Это была его мантра, его дзен: наблюдать, чувствовать, аккуратно корректировать. Он был проводником, а не творцом. Хранителем, но не владельцем.
