За окном убежища раскинулась зимняя пустыня – безмолвная, холодная, почти нереальная.
Небо висело низко, тяжёлое, серовато‑белое, будто пропитанное снегом ещё до того, как он начал падать. А он падал – тихо, неустанно, крупными хлопьями, которые таяли не долетая до земли, превращаясь в мелкую морось, оседавшую на руинах и проводах. Это был не тот праздничный снегопад, что рисует воображение: не пушистые вихри, не сверкающие кристаллы. Это была зима‑незваная, зима‑оккупант – сырая, липкая, с привкусом металла и пепла.
Руины города тонули в полумраке. Разбитые фасады домов, обнажившие внутренности из арматуры и обломков мебели, казались скелетами, облепленными снежной ватой. Где‑то вдали, за поворотом, торчала одинокая ёлка – настоящая, но не праздничная: её ветви были согнуты под тяжестью мокрого снега, а ствол наполовину скрыт сугробами, похожими на застывшие волны.
На земле – не ковёр, а корка: смесь снега, грязи и осколков. В лужах, ещё не успевших замёрзнуть, отражались тусклые огни убежища – жёлтые, дрожащие, будто свечи в старом храме. Ветер пробирался между развалин, шелестел обрывками пластика, скрипел ржавыми конструкциями. Иногда он подхватывал горсть снега, поднимал её в воздух – и тогда казалось, что город дышит. Тяжело, хрипло, сквозь зубы.
Вдалеке, у развалин школы, мелькали силуэты. Эльфы. Их движения были размеренными, механическими, словно они не шли, а скользили по невидимым рельсам. Свет их сенсоров пробивался сквозь снежную завесу – бледно‑голубой, холодный, как лёд на луже. Они не спешили. Они наблюдали.
Возле убежища, у самой стены, лежал старые детские санки – когда‑то красные, теперь серые от грязи и ржавчины. На сиденье – след лапы. Не звериной. Скорее, механической. Как будто кто‑то из них уже подходил ближе, изучал, запоминал.
Снег продолжал падать. Он не укрывал. Он маскировал.
И в этой тишине, в этом сером безмолвии, где даже ветер звучал как шёпот, мысль о ёлке – настоящей, искусственной, хоть какой‑нибудь – казалась не просто глупой. Она казалась вызовом.
Бросая вызов зиме. Бросая вызов эльфам. Бросая вызов миру, который, казалось, утратил память о празднике.
Ваня торчал у радиоприёмника третьи сутки. Глаза красные, пальцы в машинном масле (пытался перепаять конденсаторы), а из горла – только хриплое: «Ш‑ш‑ш… есть что‑нибудь?»
И вдруг – голос.
Не человеческий. Металлический, монотонный, будто кто‑то читал список покупок для апокалипсиса:
«Протокол 7‑Б: устранить аномалии.
Протокол 9‑Д: перекалибровать сенсоры.
Объект „Ребёнок“: классифицировать как угрозу.
