За окном снег.
Не тот снег, который падает красиво, медленно, как в кино — нет. Просто серый снег на сером асфальте, под серым небом, которое давно уже не помнит, каким бывает другой цвет. Лес на краю города стоит тёмной стеной, и деревья не покачиваются, потому что ветра нет. Потому что здесь никогда ничего не происходит. Потому что это мой город, и я знаю каждый его угол, каждую трещину в бетонных плитах у гаража, каждый столб вдоль дороги, по которой езжу уже столько лет, что перестал считать.
Я стою у окна и смотрю на всё это.
Девушка в красном, ты не знаешь, как выглядит этот город зимой.
Я никогда тебе не показал.
Я думал об этом сегодня — рано, когда ещё не рассвело толком и окно было просто тёмным прямоугольником, в котором отражалась комната. Думал, что мог бы. Что мог бы однажды привезти тебя сюда, в эту серость, показать тебе эти деревья, этот снег, который не красивый, — и посмотреть на твоё лицо. Как ты смотришь на то, что я принимаю как данность. Но я не привёз тебя. Я не сделал много чего, что мог бы.
За спиной что-то говорит голос.
Я слышу его — звук слов, их интонацию, вопросительную ноту в конце. Не слова. Слова уходят мимо, как всё здесь уходит мимо последнее время, как вода уходит в землю, и земля остаётся сухой.
Потом на столе появляется чашка.
Я слышу, как она опускается на деревянную поверхность — тихий, обжитой звук, звук, который я слышал тысячу раз. Она ставит чашку и смотрит на меня, и я поворачиваюсь, и улыбаюсь. Я умею улыбаться. Я научился этому так хорошо, что иногда сам не успеваю поймать момент, когда это перестаёт быть настоящим.
— Спасибо, — говорю я.
Она кивает. Что-то отвечает — что-то тёплое, домашнее, моё. Уходит обратно на кухню, и я снова поворачиваюсь к окну.
Чашка горячая. Я держу её двумя руками, и тепло идёт в ладони, и это единственное тепло, которое я сейчас чувствую по-настоящему, без поправок, без зазора между тем, что снаружи, и тем, что внутри.
Я выгляжу счастливым, я знаю.
Люди говорят об этом — те, кто нас видит вместе, кто приходит в гости, кто встречает нас в магазине или на заправке. Говорят: хорошо выглядишь. Говорят: всё у вас ладно. Я отвечаю что-то правильное и улыбаюсь, и это правда — снаружи всё ладно. Дом стоит. Машина заводится. Гонки идут своим чередом. Зима пришла, как и должна была прийти.
Только вот внутри — выжженное поле.
Я не знаю, как ещё это назвать. Не боль — боль это когда что-то болит, когда есть место, которое можно нащупать и сказать: вот здесь. А это не так. Это просто — ничего. Пустое пространство там, где раньше что-то было. Не горе, потому что горе проходит, люди говорят, что горе проходит, и я им почти верю. Это другое. Это как поле после пожара: земля чёрная, ровная, и ни одного ростка, и ты идёшь по ней, и под ногами хрустит, и ты знаешь, что нужно как-то убирать обломки — только не знаешь, зачем, если всё равно ничего не вырастет.
