Стрелка топливомера лежала на красной черте уже сорок минут. Сергей знал: только уклон дороги и попутный ветер дают им эту отсрочку. Он сжимал обмотанный изолентой руль пальцами, которых почти не чувствовал — два ногтя слезли неделю назад, когда менял колесо на тридцатиградусном морозе, и теперь подушечки затвердели, стали белыми катышками. Но хуже пальцев был взгляд, который он прятал от салонного зеркала: тусклый, стеклянный — взгляд человека, у которого из всех дорожных богов остался только один. Бог пустого бака.
Сзади кашляли. Долго, надсадно, с мокротным присвистом. Кашляли дети, закутанные в прожжённые одеяла; кашляла старуха Алевтина, сидевшая прямо в проходе на вязаном узле и перебиравшая чётки из алюминиевых гаек; кашлял даже здоровяк Витя, когда студёный воздух пробирался под бушлат. Тридцать семь человек в ржавом «Икарусе» с выбитыми стёклами, затянутыми полиэтиленом. Тридцать семь пар глаз смотрели в белое безмолвие за окном и видели одно: огни. Тёплые, оранжевые огни убежища «Эдем» — горячая каша, сухие койки, бетонные стены, в которые не вгрызается ветер.
Сергей перевёл рычаг на нейтраль. Двигатель чихнул, кашлянул в ответ салону — и затих на секунду, заставив всех вздрогнуть.
— Эй, водила! — голос Вити пробил тишину, как гвоздь консервную банку. — Не заглохни, мать твою. Встанем — башку оторву. Понял?
Здоровяк сидел сразу за водительским сиденьем, положив на колени обрез двустволки, и говорил нарочито громко — чтобы слышали все. Не от злобы: от страха. Сергей знал эту породу. Чем громче орут, тем сильнее внутри дрожит. Витя не был плохим человеком — он просто устал носить в себе ужас и нашёл для него выход через глотку.
— Не заглохнем, — ответил Сергей, не оборачиваясь. — Катимся пока.
— «Катимся». А печку зачем вырубил? Дышать нечем, колотун. Детям холодно.
— Печка солярку жрёт. Будешь орать — и двигатель вырублю. Иди сам толкай.
В салоне кто-то нервно хохотнул. Витя осёкся, засопел обиженно.
Сергей снова взглянул на приборную панель. Сто шестьдесят километров. Он выучил эту цифру наизусть, как молитву. Когда выезжали из мёртвого Кинешмина, бака хватало аккурат на двести. Потом начались заносы, объезды, брошенные фуры поперёк дороги. Лишние крюки сожрали остатки. И теперь стрелка плясала у нуля, а до «Эдема» — ещё шестьдесят.
Белая пустошь за окнами не кончалась. Внизу — утрамбованный наст, на котором автобус оставлял две чёрные полосы; вверху — низкое небо без просвета, сливавшееся с горизонтом в единую серую мглу. Дорога была условностью: две колеи, слегка присыпанные позёмкой. Сергей держал их по памяти, чутьём, каким-то звериным чувством пространства, выработанным за двадцать лет за баранкой. Дальнобойщик — это не профессия, это диагноз, говорил он когда-то жене. Теперь жены не было. Диагноз остался.
