Павел Иванович не любил чердак. Но тётка, царство ей небесное, была женщиной запасливой, и после её смерти разбор барахла лёг на его плечи. В очередное воскресенье, разбирая коробку изпод печенья «Юбилейное», он наткнулся на компас. Медный, без стекла, с потускневшей шкалой, на которой вместо градусов были выбиты цифры — от 1000 до 2000. Стрелка дрожала, как живая.
— Игрушка, — буркнул он и сунул в карман.
Вечером, сидя за генеалогическим древом, он снова достал его. Березины. Его род, который он искал пять лет. Последняя запись — 1625 год, казнь предка Ефима Березина, и полное исчезновение семьи. Враги — Горюновы. Павел Иванович провёл пальцем по линии, где род обрывался, и вздохнул.
— Куда вы пропали, предки?
Компас нагрелся. Павел Иванович хотел отложить его, но металл обжёг пальцы, и он выронил его на стол. Стрелка завертелась с бешеной скоростью, остановилась на «1600» — и комната поплыла. Павел Иванович вцепился в стул, но стул исчез, и он провалился в воронку из света, шума и холода. Он слышал собственный крик, но не чувствовал горла.
Очнулся он на коленях, уткнувшись лицом в мокрую траву. Запах земли, прелых листьев и сосновой смолы ударил в нос с такой силой, что закружилась голова. Сердце колотилось, гдето в горле, а в ушах стоял звон. Павел Иванович попытался встать, но ноги подкосились, и он снова упал, загребая пальцами влажный мох.
— Сон, — выдохнул он. — Просто сон. Сердечный приступ. Инсульт. Я сейчас очнусь.
Он зажмурился, сжал кулаки, приказал себе проснуться. Ничего не произошло. Тогда он вцепился себе в руку, царапнул кожу — больно. Всё ещё сон, но откуда боль?
Он поднялся, шатаясь, и огляделся. Сосны, высоченные, с красными стволами, которых он никогда не видел в подмосковных лесах. Солнце клонилось к закату, и воздух был пронзительно чистым — такого воздуха в Москве не было лет пятьдесят. Павел Иванович сделал несколько шагов, споткнулся о корень и едва не упал. Он чувствовал себя пьяным, хотя не пил уже месяц.
— Бред, — сказал он вслух. — Пенсионный психоз.
Он остановился, пытаясь восстановить дыхание, и вдруг заметил, что на нём нет куртки. И джинсов. Вместо них — грубая рубаха, штаны из серого сукна, на ногах — чтото плетёное. Он нагнулся, коснулся лаптя — настоящий, пахнущий лыком. Павел Иванович сел на землю, обхватив голову руками.
— Этого не может быть. Я — в больнице. У меня инсульт, и мне мерещится.
Он начал методично проверять себя. Пальцы слушаются. Речь не нарушена. Сердце бьётся ровно. Он пощупал лицо — гладкое, без морщин. Борода, короткая, жёсткая. Он встал, подошёл к ручью, который журчал рядом, и наклонился. Вода была тёмной, но отражение он увидел: мужчина лет сорока, с короткой тёмной бородой, прямым носом и глазами, которые смотрели на него с таким же ужасом, какой он чувствовал внутри. Это было его лицо, но двадцать восемь лет назад.
