Алексей умирал в восьмой раз за неделю.
Так он называл мгновения, когда реальность отслаивалась, обнажая текучую изнанку из чужих сознаний. Это было похоже на то, как если бы стены его комнаты вдруг становились прозрачными, а за ними — не улица с чахлыми тополями, а бесконечный коридор, где в каждой нише кто-то плачет, смеётся, лжёт, молится, умирает или рождается. Он не видел этого глазами. Он чувствовал кожей, нёбом, затылком. Чужая боль привкусом ржавчины оседала на нёбе, зависть колола ледяными иглами под ногти, а чьё-то мимолётное счастье осыпалось перед глазами золотистой пыльцой — такой хрупкой, что боялся выдохнуть.
Вакцина на школьном медосмотре осенью девятого класса лишь сняла последний ментальный барьер. Кто-то из умных взрослых в белых халатах назвал это «активацией латентных нейронных связей». Алексей же называл это сорванным клапаном.
Дар был врождённым — он чувствовал это по странной тоске, преследовавшей его с самого детства, когда, ещё не умея говорить, он вдруг начинал плакать за минуту до того, как мама огорчалась из-за новостей по телевизору. Дар просыпался, как тектонический разлом: сначала едва заметная дрожь, потом — трещины в фундаменте привычного мира, и наконец — землетрясение, которое перекраивает всё.
Проснулся он в холодном поту. За окном ещё было темно — поздняя осень в Черёмушках наступала стремительно, словно крадучись. Алексей сел на кровати, сжимая одеяло так, что побелели костяшки пальцев. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировал знакомый гул — эхо чужого панического сна, который он только что пережил как свой. Женщина в этом сне теряла ребёнка в толпе метро. Её крик застыл комом ржавой ваты во рту Алексея.
Он включил настольную лампу. Жёлтый свет выхватил из темноты стеллажи с книгами, карту звёздного неба на стене, самодельный радиотелескоп на подоконнике. Комната была его бункером. Здесь, среди потрёпанных томов по астрофизике и квантовой механике, пахло пылью, старыми страницами и едва уловимым запахом озона — его собственным, возникавшим в моменты сильного напряжения.
Алексей Воронцов жил на пятом этаже панельной девятиэтажки в московском районе Черёмушки. Дом был построен ещё в шестидесятых, и его подъезд навечно пропитался запахом сырой штукатурки, кошачьей мочи и дешёвого табака. Этот запах казался частью семейного архива, таким же неизменным, как мамины пироги с капустой по субботам, как папина привычка по вечерам читать газету в продавленном кресле, как скрип половицы на кухне, о которую спотыкались все гости.
