Меня зовут Кира Восс. Я врач-эпидемиолог. Я говорю это вслух каждый раз, когда просыпаюсь, потому что боюсь однажды забыть.
Это не суеверие. Это протокол. Люди, которые работают с биологическими образцами класса «Европа», обязаны вслух подтверждать свою идентичность при пробуждении. Считается, что если ты можешь произнести своё имя, звание и должность, значит, твой мозг ещё принадлежит тебе. Проверка занимает четыре секунды. Я делаю её уже одиннадцать лет.
Я делаю её каждое утро. Просыпаюсь. Смотрю на потолок. Говорю:
— Кира Восс. Врач-эпидемиолог. Первый класс.
Потом встаю и иду чистить зубы.
Отец говорил, что это глупость. Он работал на «Вектор» двадцать лет, и за двадцать лет ни разу не произнёс своё имя вслух при пробуждении. Он говорил: «Кира, если ты не можешь отличить себя от других, никакая мантра тебе не поможет». Он умер в пятьдесят два от инфаркта. Сидел за столом, пил кофе, читал отчёт. Сердце остановилось. Врачи сказали: стресс. Я сказала: «Вектор». Они сказали: «Возможно». Больше ничего не сказали.
Я не доверяю корпорациям. Я доверяю только анализам. Анализы не врут. Анализы не скрывают данные. Анализы не подписывают контракты, которые стоят жизни.
Поэтому, когда Данил Роск, капитан «Гелиоса», собрал нас в кают-компании и сказал, что «Вектор» предлагает втрое больше обычного за перехват исследовательского судна, я почувствовала, как что-то сжалось в груди. Я не поверила. Я редко верю. Но у меня были свои причины согласиться.
Мой кредит за медицинское образование — сто двадцать тысяч. Мой кредит за квартиру на станции «Церера» — восемьдесят. Мой отец оставил мне долг в тридцать тысяч, о котором я узнала только после его смерти. Итого двести тридцать тысяч. За один рейс «Вектор» предлагал двести. Я согласилась. И я не горжусь этим.
Нас было шестеро.
Данил Роск, капитан. Пятьдесят лет. Устал. Не в том смысле, что хочет спать. Устал так, как устают люди, которые тридцать лет ходят в рейсы и каждый раз обещают себе, что это последний. У него была жена на Марсе и дочь на Луне. Он не видел их четыре года. Он говорил: «Ещё один рейс, и я закрываю кредит, и ухожу». Он говорил это каждый раз, когда я его видела.
Майя Сингх, пилот. Двадцать восемь. Циничная. Быстрая. Она водила корабли с восемнадцати лет и ненавидела, когда ей говорили, что делать. Она говорила: «Космос — это не место. Это способ убежать от места». Я не спрашивала, от чего она убегает. Она не спрашивала, от чего убегаю я. Мы понимали друг друга без слов.
Олег Терентьев, инженер. Сорок лет. Молчаливый. Надёжный. Он говорил не больше двадцати слов в день, но каждое слово было по делу. Он знал «Гелиос» лучше, чем конструкторы, которые его строили. Он мог по звуку двигателя определить, какая прокладка износилась. Он был женат на своей работе. Его жена, настоящая, жила на Земле и писала ему письма каждую неделю. Он не отвечал. Я не знаю почему.
