Глава 1. Зимнее чудо
Москва, середина декабря 1995 года
Холод наступил внезапно, как это часто бывало в середине девяностых сразу, за одну ночь. Он въелся в серые камни сталинских высоток, сковал в ледяные кандалы слякоть в колдобинах разбитого асфальта, развесил иней на оголённых ветвях скверов, которые в ту зиму почти не чистили. Москва конца 1995-го дышала на ладан и рвалась в будущее одновременно. Город контрастов, живущий в странном промежуточном времени – между распадом старого мира и рождением нового, ещё неясного. Между всеобщей усталостью и диким, хаотическим азартом.
Воздух был густым, насыщенным запахами эпохи. Резкий, перегаром отдающий аромат дешёвого портвейна «777» из ларьков у метро «Юго-Западная». Сладковатый, въедливый дымок «Петр I» или «Явы» в подземных переходах. Едкий, маслянистый запах выхлопов от вечно подтекающих «жигулей» и редких, но горделивых иномарок с тонированными стёклами, принадлежащих новым хозяевам жизни. На потрёпанных фасадах домов ещё висели облезшие рекламные баннеры с обещаниями «финансовых пирамид» – «МММ», «Хопёр-Инвест» – которые уже начали сыпаться, но успевшие обобрать тысячи. Из каждого открытого окна, из каждого радиоприёмника в маршрутках лилась либо блатная, тоскливая лирика «Шансона», либо первые клубные западные хиты с «Русского радио», либо новости о чеченской войне – обрывочные, тревожные, с дрожью в голосах дикторов. Ощущение было такое, будто страна застряла в лифте между этажами, и никто не знал, поедет он вверх или рухнет вниз.
И на этом тревожном, сером фоне – нарастающая, как снежный ком, предновогодняя лихорадка. В отличие от упорядоченных и предсказуемых советских праздников, этот был стихийным, коммерческим в своём потребительском размахе. Витрины полупустых «Берёзок» и только что открывшихся супермаркетов «Седьмой континент» сияли невиданными доселе диковинками: банками с ананасами колечками, баночками с оливками и маслинами, шоколадными наборами в блестящих фантиках. На рынках, стоял густой, сытный пар над котлами с жареными чебуреками, а ряды ломились от мандаринов – абхазских, марокканских, с зелёными листочками, как символ недостижимой прежде экзотики и новой, смутной надежды. Люди сновали с сумками-тележками, высчитывая, на что хватит очередной задержанной зарплаты, чтобы сделать детям праздник. Дети мечтали о новых, рекламируемых по телевизору «Лего» или куклах «Барби».
На Комсомольском проспекте, в тихой пятиэтажке сталинской постройки, в квартире номер восемнадцать на третьем этаже, пахло иначе. Здесь царил плотный, уютный запах хвои и ванили – островок старого, довоенного быта, сохранившийся, как капсула времени. Квартира с высокими потолками, паркетом «ёлочкой» и гипсовой лепниной принадлежала семье Громовых, но её душа, её неуловимый стержень, был принесён сюда Софией из дома Соколовых.
