В глазах еще темно, хотя не совсем понятно от чего: от боли?
ужаса? отчаяния? ненависти? Выбирай на вкус!
Вкус металла. Железная узда холодит рот и ясно дает понять:
не сопротивляйся, хуже будет только тебе. По коже пробегает холодный
предутренний ветерок. Чуть ощутимый, неспособный разогнать туман. Боков
касается ласковая ладонь, проводит по шее, крупу, уверенно проверяет упряжь,
седло. Молчит. Наверно, пока не в состоянии говорить. После ворожбы ему всегда
нужно время, чтобы прийти в себя.
Она различает сначала дрожащее светлое пятно, а потом
лепестки огня справа. Костер. В его свете видны фигуры, лежащие на земле в
самых разных позах. На первый взгляд крестьяне или ремесленники: штаны и
рубахи из грубой темной ткани, накидки, лишь у двух-трех кожаные куртки.
Но у каждого есть оружие. Обычно они прячут его в
складках одежды, но, останавливаясь на ночлег, эти люди явно не скрывались.
Одни сладко спят, положив под голову мешок, других сон застал внезапно, как
будто прямо по пути к укрытию — ткань натянули между ветвями деревьев,
чтобы хоть чуть-чуть укрыться от влаги. У некоторых ноги неловко
вывернуты, а руки раскинуты так, будто они неожиданно умерли, а не уснули.
Но у Годфри не хватило бы сил на смертельную магию, иначе бы
они и не попали к разбойникам. Да и для того чтобы усыпить их надолго у
него силенок маловато. Он что-то привязывает к седлу и вскакивает ей на спину.
Ноги чуть подгибаются. Не потому, что он тяжел, а с
непривычки.
— Давай, милая, — голос чуть дрожит. Он слегка
сдавливает бока, но она не трогается с места. — Не заставляй меня
причинять тебе ненужную боль! — голос становится тверже.
Долго уговаривать он явно не собирался. Годфри натягивает
удила, рот обжигает болью.
— Скачи! — каблуки на сапогах болезненно бьют в бока.
Она жалобно заржала, и тут же поняла, что ее лишили даже
голоса. Единственное, что она может, — это мчаться вперед. От этого
глаза наполнились слезами, и мир вокруг, и так почти не различимый в укутанной
тучами ночи, еще больше расплывается. Она перебирает копытами, ударяя ими во
влажную землю. Комья летят во все стороны, бьют по ногам, животу, бокам. Она
надеется, что и Годфри достается.
Не разбирая дороги, она мчалась через лес, внутренне замирая
от ужаса, что налетит на дерево, расшибется, и боль будет еще сильнее. Что
тогда? Что с ней станет через три дня?
Но, кажется, Годфри точно знал, что делал. Властная рука
решительно управлялась с удилами, показывая, куда надо поворачивать, и ее
страхи не оправдались: она ни во что не врезалась, благополучно выбралась на
большую дорогу.
