Ступени были мокрые.
Потом я буду прокручивать этот момент снова и снова — сотни раз, в разных вариациях, под разными углами, как режиссёр, которому не нравится ни один дубль. Буду вспоминать каждую деталь: мартовскую морось, похожую на слюну города; жёлтый свет фонарей, размытый в лужах; женщину в красном пуховике, которая шла впереди меня и остановилась проверить телефон — и я обходила её слева, ступила на мокрый гранит, и подошва моего левого ботинка — того самого, с протёртой подмёткой, который я третий месяц собиралась отнести в ремонт, — поехала, как по маслу.
Но это будет потом. А в тот момент я просто упала.
Забавно, как мозг расставляет приоритеты в последние секунды. Никакого замедленного кино. Никаких вспышек прожитой жизни. Я думала о трёх вещах — быстро, рвано, как уведомления на экране телефона:
Первое: я не выключила утюг. Или выключила? Кажется, выключила. Нет, точно не выключила. Хотя я не гладила сегодня.
Второе: как глупо. Господи, как невозможно, немыслимо, фантастически глупо — поскользнуться на ступенях метро, как бабушка, как персонаж комедийного скетча, как — нет, не «как». Именно так. Буквально.
Третье: неудобно перед людьми.
Вот это, пожалуй, было самым нелепым. Я летела затылком на гранитную ступень, и всё, о чём я могла думать, — это что кто-то увидит, кто-то будет стоять и смотреть, кто-то снимет на телефон, и завтра я окажусь в каком-нибудь паблике с подписью «Девушка навернулась в метро, ЖЕСТЬ, смотреть до конца», и моя коллега Лена покажет мне это видео за обедом, и скажет: «Слушай, это не ты?» — и мне придётся врать, что нет.
Потом был звук.
Мокрый, короткий, какой-то бытовой — как будто треснул экран телефона. Не страшный. Совсем не страшный. Просто — хруст. Я даже подумала: может, это телефон? Может, я упала на сумку, и экран — а потом поняла, что хрустнуло не в сумке. Хрустнуло внутри. Во мне. В той части меня, которая отвечает за то, чтобы всё остальное работало.
Боли не было.
Это удивило. Я столько раз представляла себе собственную смерть — профессиональная деформация, когда работаешь в хосписе, — и всегда в моих представлениях была боль. Драматичная, кинематографичная, со стиснутыми зубами и слезами на щеках. А тут — ничего. Ступени. Мокрый гранит у щеки. Странный покой.
Потолок метро «Чистые пруды» — а точнее, «Чистых прудов», потому что я педант даже в агонии, — потолок был красивый. Я никогда раньше не смотрела на него снизу, лёжа на спине. Мозаичные панно. Рабочие. Колхозницы. Какие-то абстрактные символы советского будущего, которое не наступило. Или наступило, но не так, как планировалось.
