«Каэль Аурель, глава дома. Смерть зарегистрирована. Причина: сердце».
Каэля Аурель хоронили при закрытых ставнях, чтобы город не видел, как мало света осталось в доме его имени.
Мне сказали: подпишешь контракт и уедешь до вечернего подъёмника.
Я стояла у стены в чужом траурном зале, с медицинской сумкой у ног и брачным контрактом в папке, и считала не молитвы, а выходы. Две двери. Одна лестница вниз, к служебному лифту. Окна закрыты стеклянными плитами, за ними — белая метель и башни Фароса, тусклые, как зубы старого города.
В Люмене не бывает лета. Бывает долгая зима, короткая оттепель и разговоры старших о времени, когда небо якобы умело быть тёплым. Я в это не верила. Я верила в пульс, в температуру кожи и в то, что любая бумага становится ловушкой, если подписать её не читая.
Гроб стоял в центре зала — стеклянный, тяжёлый, с медными углами. Каэль лежал внутри в тёмном мундире дома, руки сложены на груди, лицо спокойное и совершенно пустое. От Светоносца после смерти не остаётся сияния. Только тело, которое надо быстро записать, пока люди не начали задавать вопросы.
Реестровый писарь читал ровным голосом:
— Аурель, Каэль. Глава дома. Смерть зарегистрирована. Причина: сердце.
— У него было имя, — сказала Сера.
Она произнесла это не писарю. Скорее залу. Чтобы все запомнили: вдова умеет скорбеть правильно.
Сера Аурель стояла по правую руку от гроба в чёрном платье без украшений. Ни вуали, ни слёз. Волосы убраны так гладко, что казалось, скорбь ей выдали по размеру и она не посмела отказаться. Она была красива той спокойной красотой, которая не просит внимания, потому что давно привыкла им распоряжаться.
По левую руку стоял её сын.
Элиан Вейр. Наследник. Светоносец. В медицинской школе нам показывали его показатели на лекциях по опасной физиологии, не называя имени. Все и так знали.
Он был бледен не от горя — от света. Сияние проступало под кожей тонкими прожилками: у горла, на висках, вдоль скул. В обычном человеке кровь ищет сердце. В нём свет искал выход.
Я заметила это раньше, чем его лицо. Врачебная привычка: сначала то, что может убить.
Потом уже увидела лицо — резкое, усталое, слишком неподвижное. Тёмные волосы. Чёрный мундир без знаков траура. Левая рука в перчатке зажата в кулак. Правая лежит на краю гроба, открытая, с длинными пальцами. На коже между большим и указательным — тонкая светящаяся трещина, как на фарфоре, который уже уронили, но ещё не разбили.
Он смотрел не на отца. На писаря.
— Причина: сердце, — повторил писарь, чуть громче, будто Элиан не расслышал.
