Свадебное платье не застёгивалось по трём причинам, и каждая из них считала себя правой.
Первой причиной была леди Агата. Серьги, в которых она обитала, лежали на туалетном столике, и оттуда она руководила моим облачением, как генерал руководит войсками с холма, благоразумно выбранного подальше от линии огня.
— Корсет надо затянуть ещё на палец, — распорядилась она. — Невеста должна выглядеть хрупкой.
— Невеста должна дышать, — возразила я, держась за столбик кровати, пока горничная тянула шнуровку. — Мне ещё говорить «да».
— Для «да» много воздуха не нужно. Я выдала замуж пятерых дочерей, и ни одна не упала в обморок до конца церемонии. После — пожалуйста, после это даже трогательно.
Второй причиной был Гастон. Полтора века назад он погиб на дуэли, последние двенадцать лет жил в ясеневой трости с медным набалдашником и всё утро не мог смириться с тем, что на свадьбу его не пригласили.
— Дворянин присутствует при бракосочетании дамы, которой служит, — заявил он с крючка у двери. — Это не обсуждается.
— Ты трость, Гастон. Невеста с тростью выглядит, будто её ведут под венец после падения с лошади.
— Невеста без трости выглядит, будто за неё некому заступиться.
Тут, признаться, спорить было трудно, и я промолчала.
Третьей причиной был Барбуз. Он забрался под шлейф, свернулся там всеми своими семью килограммами и изображал обычный арбуз, случайно закатившийся под подол. Выходило у него плохо: обычные арбузы не рычат на горничных, которые пытаются расправить кружево.
— Вылезай, — сказала я, приподнимая край юбки.
Барбуз посмотрел на меня трещиной, которую считал пастью, и не вылез. Слова «свадьба» он не знал, зато прекрасно знал слово «уезжает», звучавшее в доме со вчерашнего вечера чаще всех прочих, и твёрдо решил, что уезжать без него противоречит законам мироздания, приличиям и здравому смыслу, причём именно в таком порядке.
Я выпрямилась, насколько позволял корсет, и посмотрела в зеркало. Оттуда на меня глядела девушка в белом, с тщательно уложенными светлыми, почти льняными волосами и выражением лица, которое мама назвала бы «задумчивым». На самом деле я просто пыталась вспомнить, в какой момент моя жизнь свернула туда, где невеста не знает в лицо собственного жениха.
* * *
Свернула она, если подумать, семь лет назад, когда мне было восемнадцать и я так и не доехала до академии. О том, почему не доехала, в нашем доме не говорили, и молчали так старательно, что тайна успела стать почти членом семьи, со своим местом за обеденным столом.
Бесплатно в академию берут только раз, сразу после школы, а мне теперь было двадцать пять, и со мной обходились как с переростком: за каждый семестр просили столько, сколько отец, по его же словам, «не тратил на всех своих лошадей вместе взятых». А без диплома не видать мне разрешения на практику. Три прошения я уже подала, и все три вернулись с одной и той же резолюцией: «Специализация заявителя не предусмотрена реестром». Я перечитывала эту фразу десятки раз и всякий раз спотыкалась на «не предусмотрена». Не запрещена, не опасна, просто не предусмотрена, будто меня когда-то забыли внести в список, а потом решили, что исправлять уже поздно.