Глава 1. Смерть как спасение
Тишина. Она была не просто отсутствием звука. Она была плотной, вязкой, ощутимой, как застоявшаяся вода в заброшенном колодце, куда десятилетиями падали лишь пыль да редкие капли дождя. Она обволакивала, просачивалась сквозь щели в рассохшихся оконных рамах, сквозь неплотно прикрытую дверь, сквозь микроскопические поры в обоях, отслаивающихся от стен уродливыми серыми лоскутами, и заполняла собой всё пространство маленькой съёмной квартиры на пятом этаже панельного дома.
В этой тишине было что-то удушающее, давящее на барабанные перепонки, но вместе с тем — странно успокаивающее, почти гипнотическое. Она была похожа на кокон, на защитную оболочку, которая отгораживала от всего внешнего мира с его бесконечной суетой, шумом, проблемами и требованиями.
Рафаэлль лежал на продавленном диване, который помнил, наверное, ещё те благословенные времена, когда телевизоры были чёрно-белыми, показывали всего три канала, а люди не были так одержимы бесконечной гонкой за призрачным успехом. Диван этот, с выпирающими пружинами, впивающимися в спину даже сквозь толстое одеяло, с протёртой до дыр обивкой неопределённого болотно-серого цвета, был его троном, его крепостью, его единственным убежищем от мира, который он так и не сумел ни понять, ни принять.
Он лежал на спине, замерев в той же позе, в которой проснулся — если это состояние вообще можно было назвать пробуждением — уже очень, очень давно. Сколько времени прошло? День? Два? Неделя? Он не знал. Да и не хотел знать. Время перестало иметь для него значение. Оно текло мимо, как река, на берегу которой он лежал, не имея ни сил, ни желания даже пошевелить пальцем, чтобы окунуться в её воды.
Часы на стене, простые, круглые, с выцветшим циферблатом, давно остановились. Они остановились ещё месяц назад, когда в них села батарейка, и Рафаэлль так и не собрался её заменить. Какая разница? Время — это всего лишь условность, придуманная людьми, чтобы упорядочить свой хаос. Но Рафаэллю не нужен был порядок. Ему не нужно было ничего.
Потолок был серым. Когда-то, вероятно, белым, но годы, пыль, сигаретный дым предыдущих жильцов и всеобщее равнодушие сделали своё чёрное дело. По нему расползалась тонкая, едва заметная трещина, начинающаяся от угла, где висела старая люстра с двумя перегоревшими лампочками из трёх, и тянущаяся к центру комнаты, напоминая русло пересохшей реки на аэрофотосъёмке. Рафаэлль знал эту трещину наизусть.
Он изучил её лучше, чем любой учебник в своей жизни, лучше, чем карту родного города, лучше, чем своё собственное лицо в зеркале, в которое он не смотрелся уже бог знает сколько времени. Он мог бы нарисовать её с закрытыми глазами, со всеми её изгибами, ответвлениями и микроскопическими трещинками, если бы, конечно, ему не было лень поднимать руку. Он лежал и думал о том, что трещина похожа на его собственную жизнь — такая же пустая, бессмысленная, ведущая в никуда. Началась непонятно где, течёт непонятно куда, и заканчивается так же бесславно, как и началась.
