Письмо лежало на столе так, будто его принесла не почта, а чья-то неловкая рука. Тонкая бумага, тяжелый сургуч с гербом Ард, и на обороте - мой собственный почерк, которым я когда-то подписывала чужие счета. Я узнала его раньше, чем успела дойти до стола.
Сапоги мои пахли гарью от печи, которую я с утра чинила на Медной улице, и этот запах мешался с холодным воском от письма. Три недели тишины - и вот снова его рука, протянутая через чужую бумагу. Я замерла у двери, не снимая передника, и коснулась конверта кончиками пальцев. Так меня учили проверять стекло на трещину - легко, будто здороваешься, а не хватаешь. Сургуч был цел, подделка не чувствовалась, но буквы на конверте выведены не его рукой, и от этого мне стало хуже, а не легче.
За спиной скрипнула половица. Я не обернулась, потому что знала, кто там стоит. У него всегда скрипела именно эта доска, и он никогда ее не чинил, будто хотел, чтобы я слышала каждый его шаг.
- Не входи, - сказала я, не повышая голоса. - Запись о разводе на столе. Цеховой покой.
Он остановился. Я почувствовала это спиной, как чувствуют чужое тепло через стекло.
- Лада, - сказал он, и голос у него был тот самый, низкий, властный, которым он отдавал приказы страже. - Это касается печати.
- Меня - нет.
Я развернула письмо. Почерк был ровный, чужой. Объявление о бракосчетании главы городской стражи Рейнара Арда с наследницей рода Сольвей, Ингрид. Дата через месяц. И внизу, от руки, которую я тоже узнала: "Печать мастерской остается в реестре рода. Уточните у дяди". Торвен. Конечно, Торвен.
Я положила письмо обратно на стол, аккуратно, углом к углу, как кладу заготовки перед варкой. Руки мои не дрожали, и это было важнее всего остального.
- Ты знал, что печать не снята? - спросила я, и это был не вопрос, а проверка стекла на просвет.
Он молчал. Я слышала, как он дышит, как пахнет от него железом и холодной золой, и как за стеной, на Медной улице, мои мальчишки-подмастерья стучат молотками по жести, и этот стук звучит ровно, как мое собственное сердце.
- Я пришел не за этим, - сказал он наконец.
- А за чем?
- Проверить копоть на стенах соседних домов. Предписание.
Я впервые обернулась. Он стоял у порога, и впервые за три недели я видела его не как мужа, а как главу стражи. Мундир застегнут до горла, руки за спиной, лицо такое, будто он проглотил собственный герб. И глаза, в которых не было ни капли вины, только усталая деловая злость.
- Я не пущу тебя, - сказала я. - Запись о разводе, пункт четвертый, цеховой покой. Без моего согласия ты не войдешь.
