Артём проснулся за три минуты до будильника. Эта привычка осталась с армии — организм сам включался за минуту до подъёма, чтобы успеть собраться раньше окрика дневального. Здесь никто не кричал, но тело помнило. Он лежал и смотрел в потолок, и где-то глубоко внутри ещё звучал голос сержанта: «Подъём, бойцы, бегом-бегом, пока я добрый». Голос был чужой, давний, но тело помнило его до сих пор.
Дембельнулся он три недели назад. Собрал вещмешок, сел в поезд, двое суток смотрел в окно на пролетающие мимо леса и полустанки. Мать встретила на вокзале — плакала, обнимала, говорила, что он похудел. Отец не приехал. Они развелись, пока Артём служил, и теперь у отца была новая семья где-то на другом конце города. Артём не обижался — он и сам не знал, о чём с ним говорить после двух лет в казарме.
В армии всё было просто: приказ — исполнение. Здесь всё было сложно, и он пока не разобрался, как в этом жить. Мир казался ему ненастоящим — слишком тихим, слишком мирным, слишком... обычным. Как будто он попал в симуляцию. Люди вокруг спешили по своим делам, смеялись, говорили о пустяках, а он стоял и не понимал, как это работает. Как можно беспокоиться о кредите или новой модели телефона, если ты никогда не стоял в наряде по кухне в минус двадцать?
Он лежал, глядя в потолок. Общежитие НГУ, комната на двоих. Сосед ещё не заехал — в комендатуре сказали, что это будет какой-то первокурсник, явится к концу недели. Пока Артём жил один. Голые стены, казённая мебель, запах старой побелки и едва уловимый запах сырости от окна. Окно выходило на лес — общага стояла на краю Академгородка, сразу за дорогой начинались сосны.
Он думал о том, что надо будет решать: оставаться на гражданке или подписывать контракт. В армии ему предлагали — заметили, что парень толковый, не ноет, нормативы сдаёт. Полковник даже сказал: «Новиков, у тебя талант, в красные береты пойдёшь, если не сглупишь». Но это значило бы вернуться в казарму, и мать бы не пережила. Она и так два года писала письма каждую неделю, и каждое начиналось с «Сынок, ты там осторожнее». Артём не знал, чего он хочет. Пока — универ. Потом видно будет.
Было тихо. Не по-настоящему тихо, а так, как бывает в старых зданиях, где звуки просто тонут в бетоне. Где-то далеко хлопнула дверь, скрипнули половицы этажом выше. Артём привык к другой тишине — казарменной, когда в помещении спит сорок человек и каждый звук множится эхом. Здесь тишина была мягче. Почти уютная. Но что-то в ней было неправильное — он чувствовал это краем сознания, но не мог ухватить. Как будто тишина была слишком глубокой, как затишье перед грозой.
