Дом встретил Авалис запахом воды и камня. Не сырости, как в Анрее, не тумана, который липнет к коже и оставляет на языке привкус железа. Здесь воздух был густым от тепла, от сладких цветов, от влажной зелени. Винор пах жизнью, и это было почти неприлично после того, как мир несколько дней подряд пах только страхом.
Авалис шагнула через порог и поймала себя на том, что делает вдох глубже, чем обычно. Как будто тело само вспомнило, что можно дышать не экономно, не наполовину, не ожидая удара. Тёплый свет ламп падал на белый камень мягко, не режа глаза. Где-то за стеной журчала вода, тонко, лениво, словно кто-то нарочно оставил этот звук, чтобы успокаивать чужие нервы. Она не хотела признавать, что ей становится легче. Потому что легче здесь быть не должно.
Она знала это так же отчётливо, как знала вкус крови, когда она поднимается к горлу от ужаса. Внутри её всё ещё жила память о том, как этот голос произносил её имя, как чужая собственность. Как он улыбался в зале приёма, и в его улыбке было слишком много уверенности, словно он уже держит её за запястье.
Авалис вошла в дом и сразу же почувствовала: стены тут не защищают. Они просто существуют, создавая пространство.
Это было странное чувство, почти неуловимое. Здесь стены не давили. Они смотрели. Они знали, кто в них ходит, и зачем. Ни одной лишней вещи, ни одной случайной детали. Вся красота была рассчитана. Вся зелень на арках выглядела живой, но ухоженной слишком идеально. Вода в канавках и чашах текла так, словно кто-то ежедневно проверял её направление, чтобы она звучала именно так, как нужно.
Дом богатого человека, который не кричит о богатстве. Дом хищника, который не прячет зубы, просто не показывает их каждому.
Охори шёл впереди, как будто был здесь хозяином, хотя именно он сильнее всех походил на человека, которого сейчас ведут на поводке. Ленты на его запястьях лежали спокойно, но Авалис уже успела заметить: когда Охори напрягается, ленты меняют звук. Они не звенят, нет. Они становятся тише. Как если бы ткань мира вокруг него замирала, чтобы лучше слышать его дыхание.
Ронар шёл рядом, в кошачьем теле, чуть ниже уровня коленей. И она вдруг поймала себя на том, что смотрит на него чаще, чем на Охори. Не потому что кот был интереснее. Потому что он был единственным здесь, кто казался не своим. Не частью обстановки.
Ронар выглядел… пустым. Не слабым, не несчастным, не жалким. Пустым. И это пугало больше всего. Он держался так, словно внутри него не осталось ни места для злости, ни места для ярости, ни места для крика. Как будто всё, что могло кричать, уже умерло на той поляне, где Аскер сказала ему, что он для неё умер.
