Глава 1. Счастье для всех.
Её зовут Людмила.
Во всяком случае — сейчас.
Имя ещё держится за неё, как тонкая нить, натянутая между прошлым и тем, что неминуемо надвигается. Ещё около месяца — двадцать девять дней, если считать точно, — и эта нить оборвётся. Людмила знает это так же хорошо, как знает собственный возраст, отражение в мутном зеркале и номер сектора, где она живёт.
Шестнадцать.
Возраст, после которого ничего не остаётся прежним.
Она сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела вниз — на серый двор, где одинаковые женщины в одинаковой одежде двигались по строго выверенным траекториям. Ни одной лишней остановки, ни одного случайного жеста. Всё правильно. Всё — как должно быть.
— Люда, — позвала мать из кухни.
Голос был осторожный. Всегда такой в последние недели.
Людмила поморщилась. Она ненавидела, когда её так звали — не потому что имя было плохим, а потому что оно уже считалось временным. Как бирка на одежде, которую вот-вот сорвут.
— Я здесь, — отозвалась она, не оборачиваясь.
Мать вошла, вытерла руки о фартук и замерла у двери. Смотрела на дочь так, словно старалась запомнить её целиком — форму плеч, линию шеи, тёмные волосы, которые всё ещё были человеческими.
— Тебе пришло уведомление, — сказала она наконец.
Людмила усмехнулась. Криво, безрадостно.
— Конечно пришло. Оно же всегда приходит.
Мать протянула тонкий пластиковый конверт. Белый. Чистый. Без имени. Только номер.
Людмила не взяла его сразу.
«Пока я не прикоснусь, — подумала она, — это ещё не совсем правда».
Но правда не исчезает, если закрыть глаза.
Она всё же взяла конверт. Пальцы дрогнули — совсем чуть-чуть, но мать заметила. Всегда замечала такие мелочи, хотя делала вид, что нет.
— Ты боишься? — тихо спросила она.
Людмила рассмеялась. Смех вышел резким, почти грубым.
— Бояться? Мам, я же не умираю.
Она сделала паузу и добавила уже тише:
— По документам.
Мать отвернулась. Плечи напряглись.
— Говорят, потом становится легче, — произнесла она заученной фразой. — Привыкаешь. Новое имя… новое лицо… новые мысли.
Людмила сжала конверт.
— Новые мысли, — повторила она. — Ты сама-то в это веришь?
Молчание стало тяжёлым. Таким, в котором слышно, как работает вентиляция, и капает вода в раковине.
— Я верю в выживание, — наконец сказала мать. — А остальное… роскошь.
Людмила отвернулась к окну. В отражении стекла она увидела своё лицо — пока ещё своё. Чуть угловатое, с упрямым подбородком и глазами, которые слишком часто задавали вопросы.
«Скоро ты исчезнешь», — подумала она.
«Тебя разберут на параметры, исправят, дополнят. Сделают удобной. Счастливой».
