Свет был везде. Он не просто падал сверху — он пропитывал воздух, отражался от белого камня мостовой, дробился в мутных слюдяных окнах и, казалось, проникал даже сквозь закрытые веки, окрашивая темноту в пульсирующий багровый цвет. Здесь, в долине, не существовало понятия полумрака. Было либо сияние, дарующее жизнь, либо тьма, несущая холод и смерть. Третьего не дано.
— Мои возлюбленные, воззрите на небо! Вы видите сияние, пронизывающее тьму? Это Люминар — наш спаситель и творец!
Голос Световода был подобен грому, запертому в ущелье. Он стоял на возвышении перед храмом — высокой, грубо отёсанной пирамиде из серого базальта, чья верхушка была срезана, чтобы дать место для Алтаря Управления. Жрец раскинул руки. Его белые одеяния, расшитые золотыми нитями, вспыхивали под лучами зенитного солнца так ярко, что на него было больно смотреть. Но люди смотрели. Они не могли отвести глаз.
Пятьдесят семей. Всё население нашего маленького мира, собранное на одной площади. Лица, обветренные постоянными ветрами с окраин, сейчас были обращены вверх, к источнику тепла. В их глазах не было ни сомнения, ни вопроса. Только жажда. Жажда света, который грел кожу, растил скудный урожай бурых злаков и отгонял ледяных призраков ночи.
— Не в земных храмах, не в рукотворных идолах, но в небесном сиянии заключена истинная вера! — продолжал греметь Световод. Капельки пота на его лбу сверкали, как драгоценные камни. — Люминар — не просто светило. Это щит! Это меч, рассекающий вечную мерзлоту пустоты!
Я стоял в тени навеса пекарни, прислонившись спиной к шершавой, прогретой камнем стене. Запах свежего хлеба смешивался с едким ароматом озона — тем странным, металлическим запахом, который всегда усиливался к полудню. Старики благоговейно называли это «дыханием бога». Я же думал, что так пахнет перегретый металл.
Меня зовут Лисарий. Друзья — те немногие, кто терпел мой скверный характер и привычку задавать неудобные вопросы, — звали меня Лис. Я не был похож на остальных. В нашем поселении ценилась грубая сила: широкие плечи, способные таскать корзины с рудой, мозолистые руки, умеющие управляться с мотыгой. Я же был худощав, жилист и слишком быстр для размеренной жизни общины. Мои волосы выгорели до цвета сухой соломы, а карие глаза вечно бегали, ища деталь, за которую можно зацепиться.
— Ибо не слепой случай, а великая воля создала его, чтобы даровать жизнь и избавить нас от никчёмности!
Световод сделал паузу, позволяя своим словам осесть в сознании паствы. На площади повисла плотная, вязкая тишина. Остался только гул. Вечный низкий гул, исходящий с небес. Мы рождались с этим звуком, жили с ним и умирали под него. Это была глубокая, вибрирующая нота фа, от которой иногда ныли зубы, если плотно сжать челюсти. Гул гигантских механизмов, беспрерывно работающих в зените.
