Сентябрь 1877, Круассе
– Итак, – сказал Флобер после паузы, сумрачно глядя вдаль поверх собственной трубки и позолоченного солнцем осеннего парка. – Вы, выходит, хотите оживить нашего… да я даже не знаю, как его назвать.
– Гомункулуса? – засмеялся его собеседник. Внешность у него была внушительная, а голос – неожиданно тонкий. Это было и странно, и забавно, и привыкнуть невозможно; Флобер непроизвольно улыбнулся, тут же устыдился этого и попытался придать своему лицу выражение сколь возможно постное.
Обладатель смешного голоса сидел в соседнем кресле, с точно такой же трубкой и так же неотрывно, как Флобер, смотрел вдаль. Однако флоберовского скептицизма в его взгляде не было и в помине. Напротив, он был радостен и энергичен, как борзая перед охотой, и точно так же готов был немедленно сорваться с места – по всей видимости, чтобы тотчас же приступить к осуществлению своего безумного плана.
– Вы только посмотрите, как тиха, как прекрасна сегодня погода, – с детской улыбкой воскликнул он, чуть склонив голову набок, словно художник, самолично написавший открывающийся им с террасы вид. – А эти облака? А?
– Не заговаривайте мне зубы.
– Ну не ворчите, друг мой. Согласитесь, наш гомункулус идеален. Писатель, уже опубликовавший несколько романов и статей, но при этом не известный широкой публике и не пользующийся особенным успехом. Писатель, который имеет связи с издателями, но при этом не знаком ни с кем лично. С именем и национальностью, но без биографии. Он просто создан для того, чтобы обрести плоть и кровь, разве нет?
– По правде говоря, мое смущение вызвано не столько вашим фантастическим замыслом, сколько его подоплекой. – Флобер поморщился. – Мой милый Тургенев, вам известно, как я вас люблю, как ценю вас, с каким уважением отношусь к вашему мнению. Но, помилуйте, вы же предлагаете мне принять участие в спасении социалиста! Со-ци-а-лис-та! Пусть даже он ваш друг – вы же знаете, как отвратительны мне социалисты…
– Я спасаю не социалиста, – строго возразил Тургенев, выпрямляясь в кресле. – Я спасаю величайшего, талантливейшего писателя России. Ваши представления о моей дружбе с ним также превратны – наши отношения весьма прохладны. Однако же… – Он со значением поднял указательный палец. – Я чувствую внутренний нравственный долг спасти его для литературы. Понимаете? Долг. В России просвещенная публика носит его на руках. И в этом кроется великая опасность – и для него, и для России.
– Что же он такого написал? – брюзгливо поинтересовался Флобер. – Вы никогда не присылали мне его романов.
