Тишина, обступившая меня со всех сторон, была не просто отсутствием звуков — она была густой, вязкой, как замёрзшая смола, и давила на барабанные перепонки не хуже рёва костяного дракона. Я висел в этой тишине — не живой и не мёртвый, — и единственное, что связывало меня с реальностью, была тупая, ноющая боль в груди, оставшаяся после того, как драконьи зубы пробили мою плоть. Боль — это хорошо. Боль означает, что я ещё существую.
А затем тишину прорезал голос.
Он был женским — ледяным, спокойным и при этом исполненным такой уверенности, что по спине побежали мурашки. Он не звучал снаружи, не проникал через уши. Он родился прямо в моём сознании, в той точке за глазницами, где, как говорят, обитает душа, и каждое слово падало, как капля ледяной воды в застывший пруд — размеренно, неотвратимо, весомо.
— Ещё не время.
Я узнал эти ноты. Сомнений быть не могло, но разум — та его часть, что ещё цеплялась за остатки здравого смысла, — отказывался верить. Холод, величие, отстранённая, почти равнодушная властность — так могла говорить только одна. Та, что поцеловала меня в лоб в ту ночь, когда я поклялся найти убийц родителей Ауринэи. Та, чьё имя произносят шёпотом даже боги.
— Морана? Ты ли это? — выдохнул я в пустоту, и мой голос, лишённый тела, прозвучал жалко и беспомощно.
Вместо ответа она задала свой вопрос, и в нём звенела сталь клинка, который ещё не извлекли из ножен, но уже обещали обнажить:
— Почему ты не призвал меня? Ты должен был призвать меня в случае крайней опасности.
— Прости, богиня, но я посчитал это пустя…
— Это не пустяк!
Голос её прокатился по сознанию раскатистым громом, словно грозовой фронт вбивал раскалённые иглы прямо в мозг. Я сжался — не физически, потому что физического тела у меня сейчас не было, а всей своей сутью, — чувствуя себя песчинкой перед лицом бури. Боль была глубже, чем любая рана, глубже, чем разорванная плоть и сломанные кости. Она была в самой сердцевине моего существа, там, где душа соприкасается с вечностью. А затем так же внезапно буря стихла, сменившись ледяным спокойствием — тем самым, что царит в eye урагана, где нет ветра, но воздух всё ещё звенит от напряжения.
— Мы, боги, не имеем права вмешиваться в дела мирских существ без риска нарушить мировое равновесие, — заговорила она тише, но каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — И только благодаря тому, что ты благословлён мной — благодаря той клятве, что ты дал перед моим ликом, — я смогла не допустить твою душу в свои чертоги. Я смогла вернуть её обратно в тело. Ты понимаешь это, тифлинг? Это не пустяк. Твоя смерть не может быть пустяком. Ты ещё не выполнил клятву крови, данную эльфийке. Ты ещё не отомстил за её родителей. Ты ещё не сделал того, для чего я тебя выбрала. Ты — мой инструмент, Малл'Тисс, и я не позволю тебе сломаться раньше времени.
