Голова гудела так, будто внутри черепной коробки обосновался кузнец-гном и методично обрабатывал височную кость молотом под горькую дварфийскую балладу. Не боль — именно гул. Низкий, вибрирующий, отдающийся в рогах, словно в пустых печных трубах. Я попытался сглотнуть, но горло пересохло, язык прилип к нёбу, шершавый, как наждак. Веки налились свинцом, и потребовалось несколько мучительных мгновений, чтобы разлепить их.
Потолок. Доски — тёмные, покоробленные временем, с потёками чего-то бурого, что я предпочёл бы не идентифицировать. Одна из балок, поддерживающих кровлю, держалась на честном слове и ржавом гвозде, торчащем из неё под неестественным углом, словно сломанный палец. Архитектурный шедевр отчаяния. Я лежал и смотрел на эту балку, и где-то на периферии сознания вяло шевелилась мысль, что если она рухнет, то станет достойным завершением моей карьеры. Ассасин S-ранга, переживший десяток войн, убит потолочной балкой в дешёвой таверне. Ирония судьбы, достойная пера какого-нибудь циничного летописца.
Запах ударил следом — многослойный, густой, почти осязаемый. Дешёвый эль, тот сорт, что пахнет не солодом, а прокисшим хлебом, разбавленный водой из ближайшей лужи. Кислая капуста — её вонь поднималась откуда-то из-под пола, словно в подвале квасили целую бочку, забыв о ней на пару сезонов. Застарелый пот, въевшийся в деревянные стены и не выветриваемый никакими сквозняками. Моча — видимо, прошлой ночью кто-то из посетителей перепутал угол с отхожим местом. И под всем этим — сладковатый аромат плесени, свившей гнездо в щелях между камнями фундамента и расползающейся по стенам чёрными бархатистыми пятнами.
Если это загробная жизнь, то боги обладают отвратительным чувством юмора.
Я лежал на чём-то твёрдом. Не кровать. Лавка? Пол? Спина ощущала каждую занозу, каждый выщербленный сучок в доске, и казалось, что они отпечатались на коже навечно. Левая лопатка упиралась во что-то круглое — судя по размеру и текстуре, оброненную пробку от бочонка. Пробка впилась в мышцу, и я подумал, что, возможно, именно она не давала мне провалиться в окончательное беспамятство. Маленький, неудобный страж моего сознания. Спасибо, пробка.
Память услужливо, но обрывочно подбросила картины недавнего прошлого. Запах крови — свежей, с металлическим привкусом, как всегда бывает, когда вскрываешь яремную вену. Такой ни с чем не спутаешь. Рывок — короткое, отточенное движение, в которое вложены годы тренировок. Момент удара: клинок входит в атлант, в то самое сочленение у основания черепа, где кость тоньше, а мозг ближе. Хруст, который слышишь не ушами, а кончиками пальцев, сжимающими рукоять. Тело обмякает раньше, чем мозг жертвы понимает, что умер. Мозг — лучший глушитель криков. Чистая работа. Последний контракт. Жрец в отставке. Гильдия осталась позади.
