Это случилось через несколько лет после того, как не стало Лёши — того самого, кто когда-то первым показал Сане, что у сна есть изнанка, настоящая, с собственным весом и собственными законами. Тогда, вытаскивая его оттуда, Саня узнал многое: что тело никогда не перестаёт тянуть человека назад, даже когда сознание давно ушло слишком далеко; что есть те, кто застревает на границе — ещё живые, но с оборванной нитью обратно к себе, Юна называла их Шатунами; и что само это место не прощает, если войти в него без должного уважения.
С тех пор он не забыл ни одного из этих уроков. Но какое-то время предпочитал жить так, будто их не было.
* * *
После того как его не стало, Саня какое-то время вообще не ходил в Изнанку.
Не решал специально — просто перестал. Вернулся из Германии в Беларусь, без особого плана — здесь было легче объяснить себе, зачем встаёшь по утрам. Устроился на приличную работу — администратор, потом старший администратор. Всё шло ровно, предсказуемо — и почему-то не приносило облегчения, на которое он рассчитывал.
Бегал по утрам без прежнего чувства, что бег куда-то ведёт. Кастанеда стоял на полке корешком наружу — брал в руки, открывал наугад, закрывал: там, за страницей, было только то, что искать не хотелось, — собственная ночь у порога и лицо, произносящее «помню почему, не чувствую почему».
Он жил, как живут люди, которые ждут, что жизнь сама подскажет, зачем продолжать. Не подсказывала.
* * *
Про Юну он думал редко, но упрямо. Не как вспоминают о человеке, а как ощущают занозу — не всегда, но стабильно, в определённые моменты, когда что-то задевает.
Слышал краем уха — от кого-то, кто слышал от кого-то ещё, — что она так и не защитилась, что взяла академический, потом ещё один, что где-то подрабатывает то ли в клинике, то ли просто консультирует людей за деньги в чёрную, потому что дипломная психология давно перестала быть для неё главным инструментом. Она осталась в том же городе, где училась, — том же, куда вернулся и он, — но узнать об этом напрямую было неоткуда: слишком разные круги, слишком легко потерять друг друга даже на соседних улицах. Никто толком не знал подробностей. Слухи о ней были такие же расплывчатые, как её собственные слова три года назад: время здесь форму не держит.
Он представлял её то постаревшей, то нет, то замужем, то нет — и каждый раз ловил себя на том, что представляет не человека, а функцию, ту, что однажды показала ему, как искать точку входа. Это раздражало его больше, чем сама мысль о ней.
* * *
Юна о нём тоже думала — хотя признаваться себе в этом не любила.
