Тревис Форман так и не смог дочитать небольшой абзац до конца — к горлу подкатил комок, а произносимые про себя слова погасли в резонансе охватившей разум пустоты. Он сидел за столом, угрюмо склонившись над разворотом журнала, и глядел в одну точку, не в силах сделать ни малейшего движения. Словно через много лет он вновь оказался в каком-то заброшенном концертном зале и ощущал, как гулкий рев басов, который некогда знали эти стены, сменился давящим эхом одиночества опустевшего помещения. Постепенно из тишины начала нарастать волна, переросшая в протяжный внутренний вой, пронзивший тело холодной дрожью.
Июнь две тысячи девяносто восьмого года — так гласил колонтитул журнала. Тревис прогнозировал выход данной заметки примерно к этому времени. А еще он прогнозировал выход из этого паршивого места со стерильно белыми полимерными стенами.
Первый изданный им звук больше походил на скрип плохо смазанного механизма, натягивающего стальной трос. Утробный и ржавый стон постепенно набирал обороты, превращаясь в ползучий визг, пока этот трос не натянулся до предела и, в конце концов, не лопнул как струна, мгновенно высвободив копившуюся в нем потенциальную энергию. Тревис заорал, дожигая остававшийся в легких кислород, и резко рванул на себя рукой. Хлестко звякнула расправившаяся цепь, тонкий стальной браслет наручника оставил на запястье багровое клеймо несвободы. Управляемый животным инстинктом мозг сразу же предпринял повторную попытку порвать предательски тонкие для глаза оковы, но она тоже не увенчалась успехом. Только кровавая ссадина стала больше, превратившись в темно-лиловую манжету. Почему, почему он обязан здесь находиться?! В отчаянии Тревис принялся молотить по столу кулаком, но вскоре силы оставили его, и он, прерывисто и тяжело дыша, откинулся на спинку стула.
А потом он захохотал заливистым смехом — громко, с раздирающей голосовые связки фальцетной хрипотцой. Так могут смеяться только люди, проторчавшие наедине со своими мыслями без малого пятнадцать лет. Долгие, тягучие как эпоксидная смола пятнадцать лет. С задирающейся от хохота к потолку головой и тонкой от недостатка движения шеей с выдающимся далеко вперед кадыком Тревис походил на повешенного, корчащегося на веревке в предсмертной агонии. Время, которое должно исцелять, порой лишь тоненькая пленка, прикрывающая гнойный фурункул тяжелых мыслей. Сковырни ее — потечет гной...
...
Поздний вечер дышал осенней сыростью. Мелкий дождь растворялся в густой фиолетово-лиловой мгле, превращаясь в висящую в воздухе холодную водяную пудру, оседающую на лице и одежде редких прохожих. Уличные фонари разбухли от влаги и тянулись вдоль мостовой стройной вереницей расплывчатых сфер, напоминающих цепочку исчезающих в тумане призрачных одуванчиков. Тусклый и тяжелый свет их растекался по мокрому асфальту бессмысленными масляными разводами, перемешиваясь с цветастой какофонией палитры витрин напротив.
