КАКОЙ-ТО ИДИОТ РЕШИЛ НАПИСАТЬ КНИГУ
«- Не понимаю, - сказал Маленький принц.
- И понимать нечего, - сказал фонарщик. - Уговор есть уговор. [...]
- Уговор не менялся, - сказал фонарщик. - В том-то и беда! Моя планета год от года вращается всё быстрее, а уговор остаётся прежним».
Антуан де Сент-Экзюпери
«Маленький принц»
4 октября 2026 года я решил написать великую книгу.
Это было самонадеянно.
Мама лежала в соседней комнате очень больная. Настолько, что мы с отцом по очереди оставались рядом и оба боялись момента, когда придётся оставить её одну хотя бы ненадолго.
Отец уже сам был в том возрасте, когда помогать вообще-то надо ему.
Но он сидел рядом с ней, пока я работал.
Я сидел рядом с ней, пока он отдыхал.
Так и менялись.
Два мужика пятидесяти с лишним и сильно за семьдесят пытались организовать дежурство возле человека, которого оба очень боялись потерять.
На столе передо мной лежали договор, какие-то замечания по персональным данным, черновик очередной претензии и распечатка ответа одной цифровой империи, из которого следовало, что всё работает правильно.
Не работало примерно всё.
Я открыл Word.
Пустой лист посмотрел на меня совершенно спокойно.
Ему было легко.
Он ещё ничего в жизни не написал.
Я, наоборот, пытался лет с пяти.
Момент для возвращения в большую литературу был выбран идеально.
* * *
Написать что-нибудь великое мне хотелось всегда.
С великим получалось хуже.
Лет в пять я уже писал стихи.
Чертовски удачные.
Особенно по мнению автора.
Некоторое время я вообще подозревал, что литература наконец дождалась нужного человека.
Потом выяснилось, что у стихотворения желательно наличие рифмы.
Причём, зараза, не один раз.
Это немного осложнило отношения с музой.
Но не разорвало.
Лет в одиннадцать-двенадцать я снова полез в стихи.
Потом появились какие-то зарисовки.
Рассказы.
Наблюдения.
Что-то почти из жизни.
Словом, у Незнайки постепенно получалось почти как у Знайки.
Правда, Знайка об этом не знал.
* * *
Макарыч появился ещё раньше.
Я таскал с собой огромный том Носова.
По весу книга была, конечно, чуть меньше меня.
Ненамного.
Но носил я её с таким выражением лица, будто лично отвечал за эвакуацию русской литературы в случае пожара.
Почему к Носову в какой-то момент пристегнулся Чехов, сейчас установить невозможно.
Детство вообще довольно свободно обращается с литературоведением.
Но кто-то однажды произнёс:
- Дорогой дедушка, Константин Макарыч...
И всё.
Прилипло.
Так что Макарыча я не придумал.
Он завёлся сам.
Сначала это было прозвище мальчишки, который таскал книгу почти собственного веса.
