— Скажите мне только одно: он выбрал их или просто не выбрал нас?
Женщина произнесла это без слёз. Плакать она закончила раньше, в коридоре, и теперь сидела прямо, положив ладони на серую папку, которую ей выдали при входе. На обложке было написано имя её сына — Лукас Эрн, десять лет, — но она держала папку так, будто имя могло выпасть.
Ника Вейр не ответила сразу.
Комната перехода была устроена так, чтобы ни один предмет не давал преимущества человеку за столом. Два одинаковых кресла, низкое окно, часы без секундной стрелки. Даже дверь открывалась наружу в обе стороны. Архитекторы называли это пространством равного решения. Родители — комнатой, где у них отнимают детей.
— Он подтвердил другую семью, — сказала Ника.
— Я умею читать.
Женщина толкнула папку через стол. Внутри лежало уведомление из четырёх строк. Имя ребёнка, дата, начало Периода тишины и номер сотрудника, которому запрещалось отвечать на единственный вопрос, имевший значение.
— Тогда что вы хотите узнать?
— Было ли там поле «остаться»?
— Разумеется.
— И он его видел?
— Да.
— Сколько времени он думал?
Ника посмотрела на часы. Не потому, что торопилась. Вопросы о времени выбора считались попыткой восстановить ход мысли ребёнка, а ход мысли был защищён законом так же строго, как медицинская тайна.
— Я не имею права обсуждать процедуру.
— Вы не имеете права обсуждать моего сына.
— Сейчас — нет.
Женщина усмехнулась. Её звали Эмма Эрн. В анкете было указано: тридцать шесть лет, бухгалтер в транспортной компании, разведена, одно дисциплинарное замечание из школы — забрала у сына телефон на три дня вместо разрешённых двух. Коэффициент сохранения семьи до сегодняшнего утра: сто процентов.
— «Сейчас», — повторила Эмма. — Как будто через тридцать дней он вернётся и объяснит.
— Через тридцать дней он сможет связаться с вами, если захочет.
— А если не захочет?
Ника знала правильный ответ. Она произносила его семь лет, сначала в районной службе, потом в Северном управлении, затем перед парламентской комиссией. Правильные ответы хороши тем, что не меняются от того, кому от них больно.
— Тогда мы обязаны защитить и это решение.
Эмма медленно убрала руки с папки.
— Вчера он попросил меня подстричь ему ногти. Сам до сих пор криво режет на правой руке. Я сказала: после ужина. Потом мы поссорились из-за посуды. Я не подстригла. — Она посмотрела на свои ладони, словно ножницы всё ещё были в них. — У этих людей в инструкции написано, как он режет ногти?
