Мы трусы, мы слабаки, мы воняем, мы ошибаемся.
ПРОЛОГ. ЗАПАХ ГРОЗЫ
Московский дождь не смывал грязь – он консервировал её.
Гена стоял у окна на сороковом этаже, прижавшись лбом к стеклу.
Уплотнители в раме рассохлись, от них тянуло сквозняком, тем сырым холодом, который пробирает до костей даже через дорогую шерсть. Надо было вызвать клининг. Или уволиться к черту и уехать туда, где нет небоскребов, похожих на надгробия.
Руки дрожали. Мелко, противно, с металлическим зудом в костях – так бывает у алкоголика после недельного запоя, когда тело требует дозу. Только Гена не пил. Уже три дня. Бросил, как только начались эти сны.
Белые залы. Люди без лиц. Тишина, от которой закладывает уши.
Он посмотрел на ладони. Кожа бледная, почти прозрачная, под ней синяя сетка вен ходит ходуном. Будто под кожей живут жучки, грызут изнутри, требуя выхода. Гена сжал кулаки, ногти впились в ладони. Больно. Но дрожь не прошла – она шла глубже, из костей, из мозга, из той части души, которую он считал мертвой.
Сегодня утром он увидел на запястье одну вену, которая пульсировала в ритме, отличном от его пульса. Своим, отдельным. Гена заклеил её пластырем, решив, что это от усталости. От недосыпа. От всего дерьма, которое накопилось за последние годы.
В дверь постучали.
Не «тук—тук», а три сухих, механических удара с равными промежутками. Гена замер. В груди вдруг стало пусто, будто сердце вынули и положили на полку. Он вдруг понял, что ждал этого стука. Все три дня. Подсознательно знал, что тишина в его голове – это затишье перед бурей.
Дверь открылась сама.
В дверях стоял Громов. Начальник службы безопасности. Человек, с которым они вместе курили на балконе в кризис четырнадцатого года, делили последнюю сигарету и ругали правительство.
Сейчас это был не Громов.
Полковник стоял абсолютно неподвижно. Слишком неподвижно для живого. Люди всегда чуть покачиваются – дышат, моргают, переминаются. Громов стоял как вбитый в пол. Грудь не двигалась. Ни вдоха, ни выдоха. Только глаза блестели – влажным, неестественным лаком, каким покрывают дешевые гробы.
– Что тебе надо? – спросил Гена. Голос сорвался на фальцет.
– Пульс сто двадцать. Зрачки расширены. Вы резонируете, Геннадий Викторович. – Голос плоский, ровный, как линия на кардиограмме мертвеца. – Хватит сопротивляться. Ваш шум мешает Хору. Корректировка необходима.
Хор.
Слово ударило под дых. Гена согнулся, хватая ртом воздух. Откуда это слово? Он никогда не слышал его в таком контексте. Но вдруг память хлынула обратно – чужая, древняя. Он вспомнил не звук, а ощущение. Давление. Будто миллион человек одновременно вдохнули и не выдохнули. Воздух стал плотным, как вода. Кости завибрировали в унисон. Не было «я», не было «ты». Было только «мы». Единое, монолитное, страшное в своем совершенстве «мы».
